Проспал до одиннадцати. Играл, а в три часа прошёлся по хорошей погоде по Морской, купил Сонаты для Фрибуса (у Юргенсона теперь всюду выставлены мои сочинения, но мне неудобно было спросить - идут ли они) и пришёл в Консерваторию. Я хотел послушать Голубовскую, которая сегодня уже экзаменуется, но её экзамен кончился в два часа (5+). Я сидел в библиотеке, а Черепнин, очень хорошо настроенный, рассказал анекдот из своих заграничных путешествий. В поезде Берлин - Париж какие-то двое русских принимают его за немца и уверенные, что он ничего не понимает, ругают его, не стесняясь его присутствия, а в заключение с коробкой конфет и с любезным видом обращаются к нему, сказав: «Жри, собачий сын, жри!» «Нет, благодарю вас, мне что-то не хочется», - ответил Черепнин на чистом русском языке. Картина.
Выгрывался в фугу Баха и в сонату Бетховена; догонял дневник. Голова что-то была не очень свежей и я в четыре часа пошёл гулять. Очутившись у Новодевичьего монастыря, зашёл туда посмотреть на могилу Римского-Корсакова и папы. Я люблю кладбища. Настроение было притихшее, а мысли - о том, как жизнь всё же приведёт меня к старости и смерти.
Вернулся домой и читал об Америке, продолжая «кругосветное путешествие», которое я начал месяц назад. Ах, как меня тянет поехать в Америку и объехать весь шар. В семь часов зашёл за мной Штембер и мы пошли в Малый зал Консерватории на репетицию экзамена, но ни Анна Николаевна, ни Калантарова не пришли, но собрались все шестеро экзаменующихся и поиграли в пустом зале на эстраде. Девицы относились ко мне довольно враждебно, я же - посмеивался над ними, потому что играли они прескверно. Есипова дала им мало уроков и прошла программу поверхностно, а эти дуры сами ни до чего не додумались: играли вяло, серо и глупо. Зато успешно играл я и, не отходя от рояля, в полтора часа сыграл всю программу. Штембер выслушал всё и нашёл, что хорошо; прежде он всегда относился к моей игре иронически, потому я его похвалу ценю. Перед игрой мне удалось сосредоточиться - если удастся на экзамене, то и на экзамене будет хорошо. Потом я поехал к редактору «Речи» Гессену, который приглашал меня через Каратыгина. Там собралось любопытное общество. Я играл кое-какие пьески и с Каратыгиным в четыре руки «Петрушку», которая местами отлично выходила. Случайно увидел сонату Регера, которую я не смотрел года три. Боже, как просто и ясно, а ведь не так давно это была непроницаемая чаща! Как музыка скачет вперёд:
Каратыгин сказал, что он намекал Зилоти о моём Концерте и тот просил его прислать ему. Отлично.
Сегодня первая сценически-оркестровая репетиция «Фигаро» под управлением «ученика Черепнина». Я пошёл и довольно исправно высидел почти пятичасовую репетицию, дабы ознакомиться и с оперой, и с mise-en-scène{187}. Я знаю все арии и ансамбли, но не знаю их взаимосвязи. Вообще выходит оживлённо и занятно, хотя много нелепостей и сценически эту оперу можно написать в двадцать раз интереснее, чем это сделал Моцарт. Когда я примусь за сочинение оперы, то не буду брать глубоко драматический сюжет, а возьму лёгкий, живой, французскую комедию с запутанной интригой и напишу настоящую живую оперу.
Во время антракта я вышел в учебную Консерваторию и натолкнулся на Дамскую со Струве. Разговор коснулся моего экзамена; Струве собиралась прийти.
- Ну, вы 5+ получите, - сказала Дамская, - я считаю, что это более или менее нормально, если всякие ученики получают 5+. Если я получу 5++, то это совсем хорошо, а если просто 5, то это будет мне пощёчина.
Струве спохватилась, что ей надо повторять историю, и собралась уйти от нас.
Я сказал:
- Если бы география, то я мог бы вам помочь, объяснив Америку. Я вчера сделал туда книжную экскурсию.
- Америку-то я сама знаю, - просто сказала Струве, - я жила в Канаде, - и ушла.
На меня, рвущегося за океан и с увлечением читающего об Америке, эти слова произвели впечатление. Правда, я не показывал виду, но... Струве - Америка! А?! Положительно, я страшно заинтересован. Вернувшись с репетиции, я играл, а вечером был в «Соколе», хотя многие мне и не советовали туда соваться перед экзаменом, вдруг ушибёшь руку, палец.
