Спал добросовестно, а потом добросовестно повторил всю программу. В час неожиданно позвонила Есипова и пригласила меня сыграть всю программу. Есипова сидела невидимая в другой комнате, Калантарова и Позняковская служили парламентёрами и сообщали «высочайшее» мнение. Я, в конце концов, был рад сыграть программу, потому что не вполне был удовлетворён в градации темпов сонаты Бетховена и в том, не тяжело ли я играю шестнадцатые в фуге Баха (ритм от начала до конца), ибо для достижения некоторой важности и органности я играл шестнадцатые потяжелее, но, с другой стороны, боялся переборщить. Однако, опасения были излишни и никаких замечаний не последовало. После Шопена высказалась Позняковская и прочувствованным голосом сказала: «Очень хорошо». Я приободрился и сыграл сонату Шумана, «хорошо» - выскочила Калантарова. После моего Этюда - просто «дальше», а после «Тангейзера» много похвал, а от Калантаровой лично, что мою игру нельзя узнать. На завтра меня поставили последним в программе. Я очень утомлённый зашёл в Консерваторию, где после фортепиано делали репетицию «Фигаро» Черепнин и Цыбин. Я немного повертелся, зашёл в Малый зал, где играл ученик Николаева. Хорошо, но не выдающеся. Завтра и мне на «эшафот», но сегодня я не волновался, сидя в зале. Вернулся домой, поупражнялся к завтрашнему дню, выиграл у Голубовской партию по телефону и улёгся спать. Завтрашний день меня, конечно, беспокоит, я знал, что это очень важный день, но спал.
Утром не хотелось вставать - в постели уютно и спокойно, а как встану, сразу погружаюсь в область волнений и беспокойств. В одиннадцать я встал и сел за рояль, начав повторять программу с конца, т.е. с Листа, медленно продалбливая трудные места. Сыграв Листа, себя, Шумана и Шопена, я пошёл гулять по чудной погоде. По Загородному проспекту я вышел за город и вернулся назад в трамвае. В два часа мне позвонила из Консерватории Голубовская, потом «министр иностранных дел» Дамская о том, что теперь антракт, отыграли два ученика Калантаровой и два Есиповой: Ганзен (плохо) и Малинская (довольно хорошо), народу масса, многие ждут моего появления. Я то волнуюсь, то успокаиваюсь. Сел за рояль продолжать повторение программы: Бетховен, Моцарт и Бах. Вчера вечером я попытался по своему рецепту: написать фугу наизусть, но спутал, написал фигуру из другого места. Теперь я всё боялся, что собьюсь на Бахе. Но тут пришла отличная мысль: я твёрдо запомнил три места в фуге, откуда я могу безошибочно начать в любой момент, если собьюсь. Потом стал делать «репетицию»: нарочно сбиваясь и импровизируя в стиле Баха, подходя к тому или другому месту. Так как эту фугу знают мало, то я при искусной импровизации мог сбиваться совершенно безнаказанно. Это меня вдруг успокоило и я решил, что бояться нечего. Надо только сосредоточиться на музыке при выходе на эстраду и не обращать внимания на обстановку. В четыре часа мне позвонил из Консерватории служитель и сказал, что сейчас будет играть Тиц, после которого моя очередь. Я одел пальто и пешком пошёл в Консерваторию. Настроение довольно беспокойное, но я встретил сестру Подушки, очень красивую даму, которая так нравилась мне летом; мы весело поговорили, она посетовала, отчего я не приходил к ним. И ко мне вернулось хорошее настроение. В Консерватории тихо, все сбились в Малом зале. Я сидел в партере; ко мне пришёл Крейцер и делал комплименты. Я не особенно волновался, когда вышел на эстраду. Зал был набит битком. За экзаменационным столом сидела комиссия более приятная, чем я ожидал: Глазунов, Калантарова, Венгерова, Дроздов, Медем, Габель - это всё друзья; зато по другую сторону от Глазунова - Ляпунов, враг класса Есиповой - и его я больше всего боялся, кроме того, Лемба, Миклашевская. Подойдя к роялю и поклонившись комиссии, я вынул из рояля пюпитр, чтобы он не торчал перед глазами, и положил его рядом на стул. Я некоторое время посидел, вперив взор себе в колени, стараясь забыть зал и сосредоточиться на Бахе, решил, что я относительно спокоен и довольно внимателен - и начал фугу. Фуга вышла хорошо, Моцарт тоже порадовал, Бетховен начался совсем хорошо, но в экспозиции, там, где главная партия идёт довольно контрастно, левая рука заиграла тему, а правая отказалась играть и я начал сбиваться. Сообразив, что скоро за этим следует побочная партия, я постарался подойти к ней и заиграл побочную, но по ошибке в es-dur вместо as. Дело выходило плохо, но мне удалось подимпровизировать к тому месту, откуда я сбился - т.е. к концу главной партии - и тут я попал на рельсы - дело пошло ладно. Доиграл я сонату хорошо, но волновался, боясь, что снова напутаю. В сонате Шопена я в первой фразе попал мимо клавиши, но дальше мне понравилось, как я играл, и к чрезвычайному моему удовлетворению я успокоился. Шопен сошёл, по-моему, лучше, чем когда-либо у меня. Перед Шуманом я спросил у Глазунова, всю ли сонату играть или только одну часть. Глазунов посоветовался с Ляпуновым и сказал: всю. Это выходит весьма утомительно, принимая во внимание, что далее следует «Тангейзер».
