– Нет, – честно призналась я.
– А то давай с нами погуляешь!
Я немного удивилась. А они принялись разговаривать между собой, как бы между делом, уже не обращая на меня такое пристальное внимание. Леша засмеялся, тыкая пальцем в Карину:
– Ой, смотрите! Смотрите на нее! Вся желтеет! Тужится, тужится – щас обосрется! О, какая желтая!
Кажется, мне тоже приходила эта мысль, но я не думала, что так просто об этом можно сказать человеку в лицо. Оля, стоявшая с сигаретой, вдруг заговорила:
– Прикалитесь, я такая приду в воскресную школу с сигаретой и с бутылочкой пива!
Почему Оля все о воскресной школе вспоминает? А Оля продолжала:
– Я еще так перед батюшкой выругаюсь, блять, прямо в церкви, а он мне в ответ, блять!
Все засмеялись. Мне это стало что-то напоминать, какая-то догадка добиралась до меня. Следующая фраза, сказанная кем-то, расставила все по местам. Это было чувство, что меня шарахнуло по голове.
– А Гале-то всего двенадцать лет, а ее уже на дискотеки отпускают!
"Они нашли мои записи!"– снизошло на меня откровение.
– Ай-ай-ай, Галя! Как ни стыдно!
– А обо мне и не слова! – возмутилась Настя.
Я еще полностью не осознала своего положения, но развязку этого спектакля в честь меня я явно слушать не хотела. И сначала медленно отступая, а потом, набирая скорость, я ретировалась в свою крепость. В след послышалось:
– Ты что – уходишь?
– Да! Мне пора! – еле выговорила я на ходу.
Первой моей реакцией в безопасности – это была радость. Неописуемое счастье – мои записи не пропали! Я пребывала в приподнятом настроении и шутила: "К Пушкину слава пришла в пятнадцать лет, а ко мне в четырнадцать!" Меня цитируют и ставят миниспектакли по моим дневникам.
Как хорошо, что они обыграли эту ситуацию шуточно, не восприняв всерьез мои язвительные и обидные замечания.
После бурной радости меня стало тревожить, что хоть записи и не утеряны, с чего я взяла, что мне их вернут. Дядя Жора тут же упомянул, что в детстве все проходили через это, то есть теряли дневники. Но их никто никогда не возвращал и, как правило, уничтожал.
Это было именно то, что мне больше всего не хотелось услышать на ночь. Постепенно, я практически все вспомнила, что потеряла, и теперь ужасалась тому, что они читали. Мне стало стыдно. Стыдно за дурацкое высокомерие. Стыдно так сильно, что хотелось сгинуть «в клокотанье собственной утробы».
И еще мне было страшно.
Страшно оттого, что мой дневник независимо от меня зажил своей жизнью. Дух Сарая творил все эти пакости и управлял мной.
Я вновь пила валерианку. И не ходила в Сарай. Это могло быть опасно. Сарай мог зажать меня в себе и никогда не выпустить. Его крыша коварно поскрипывала. Я слышала это с крыльца дома, и в тоже время скучала по Сараю.
Зачем Духу Сарая потребовалось, чтобы мой дневник прочли?
Но его замысел провалился, "… сейчас идет другая драма, и на этот раз меня уволь…". Никто из читавших даже словом не обмолвился о Сарае, и если бы не упоминание о них самих, они бы тут же вернули бы мне блокнот.
Единственное, что Сараю удалось, это заставить меня раскаяться в написанном о ребятах. И они молодцы, да они молодцы, что отнеслись к этому с иронией.
С настоящего дня я торжественно обещаю больше никогда не писать о людях то, что нежелательно для прочтения ими. И это уже от меня не зависит. Даже сейчас меня не покидает мысль – то, что я пишу в данный момент, обязательно кто-нибудь прочтет.
А зачем еще писать, если не для читать? И все-таки мне хотелось сказать, как написал Блок:
«Молчите, проклятые книги,
Я вас не писал никогда».
Только не о книгах, которых у меня и в помине нет, а о своем дневнике.
Всю ночь мои персонажи бродили под окнами, орали, ходили к дяде Вале. Это тоже не давало мне спать. Еще я не спала, потому что уже третью ночь подряд я размышляла о блокноте. На этот раз, уже зная, где он, я гадала, вернут его или нет.
Никак не думала, что умиротворенные деревенские дни могут превратится в такой ад.
И вот, наконец, я добралась до событий сегодняшнего дня – пятницы тринадцатой. Перемученная бессонницей и грызущими меня мыслями, я совершенно незамутненно передвигалась по комнате с книгой Данте Алигьере и переносилась в его ад из моего:
"Оставь надежду всяк сюда входящий".
Было восемь утра. Все ушли в лес. День намеревался стать солнечным. И тут я заметила (читала я весьма нервозно, постоянно оглядываясь и смотря в окна), как на горизонте на дороге возле дома Таракановых возник силуэт. Я, не отрываясь, вглядывалась. Оказалось – Лешка из многодетных. В руках у него было что-то, что отражало солнце. Я предположила, что бидон.
Еще ближе надвигался Лешка. И я ясно увидела у него в руках свои записи! У меня забилось сердце от радостного волнения. Я не знала, что мне делать! Я заметалась по комнате: бросила Данте, надела босоножки.
Лешка уже подошел к калитке. Я вышла, как голодный тигр хочет подойти к дрессировщику с огромным куском мяса, но боится кнута.
Он протянул мне мои страницы через калитку со словами: "Сегодня утром у Сарая нашли…"
Я схватила свое сокровище даже, не поняв маразма его фразы, сказала: "Большое спасибо!"
