Сарай стоит на высоком берегу реки. Река узкая и мелководная, она вихляет змейкой по низкой местами заболоченной пойме. Если бы я совсем не вылезала из Сарая, то вряд ли бы разглядела отсюда все ее изгибы – кажется, что передо мной огромное поле, упирающееся в полоску шоссе и забор сосен на горизонте.
Иногда, ближе к ночи или рано утром, бывают моменты, когда шума от воды не слышно и воздух застывает как на фотографии. Тишина. Ветер дует, качая высокие кроны, беззвучно.
Но вдруг ветер задевает черепицу Сарая, раскачивает ее и она падает. Звуки оживают. Кричат птицы, шумят листья. Сарай поскрипывает.
Так вот, в такие моменты без звука и движения, когда останавливается время, не понятно, как отличить явь от сна и наоборот. Бодрствуя, я вижу Сарай, как будто он мне снится.
Возможно, что Сарай и здесь, и там, во сне, один и тот же, и сидя в нем сейчас я нахожусь сразу в двух своих судьбах, одна из которых бесконечна.
Я чуть не до слез жалею Сарай. Он уже совсем ветхий старец, смирившийся со скорым прощанием. Я его рисую, чтобы оставить память о нем.
Сарай с каждым днем печальнее, вот-вот крыша обвалится. Сарай – мой друг. Бедный старый друг…
Удивительно, что я способна так убиваться по Сараю. Удивительно…
Вечер
Все пьяные и счастливые после поминок.
А я про себя все пою: "I love you, Henry…" Понятия не имею, откуда эта строчка, может, я ее сама выдумала, но она настолько привязчивая.
Меня постоянно мучает мысль о тех, кто может это прочесть. Лучше было, когда я не думала об этом.
А теперь я не могу ничего с собой поделать.
Сарай всю жизнь простоял на одном месте и никак не повлиял на ход событий судьбы. Мне почти пятнадцать и ничего лучше, чем присоединиться к Сараю, я не выбрала.
А может, именно, сейчас он понимает, что чего-то не успел, чего-то не сделал. И это понимание переходит и ко мне. И я понимаю, что у меня-то, в отличие от Сарая, еще есть время сделать то, что хочу, что я, в отличие от Сарая, могу сама перемещаться и перемещать события.
Получается, я вовсе не за зря сидела столько времени в Сарае.
Если бы я не остановилась, не сделала бы эту передышку, побыв в Сарае в компании себя (не хочу употреблять слово "одиночество"), я, возможно, еще долго не прочувствовала это осознание.
– Можно, я тут с тобой посижу? Ты уж извини, что я подвыпивши…
– подсел ко мне Коля Т., пока ждал Ольгу, сожительницу. – Жизнь тяжелая сейчас стала. Вот я в колхозе работаю, и как думаешь, сколько я получаю? 300 рублей. Это разве вот на эти триста рублей проживешь! Сенокос сейчас: сена – море. А класть его куда? Некуда… Все сараи прогнивши. Сено в них тоже гниет.
Он показал на мой Сарай и сказал:
– Вот если бы его рубероидом покрыли, стоял бы еще. А откуда у колхоза деньги на рубероид? Один лист, врать не хочу, сколько сейчас стоит. Дорого… Где же у колхоза денег-то на это! А таких сараев, как этот, знаешь тут сколько? У-у-у…
Эх, жизнь какая нынче тяжелая. Но нам-то что? Мы уж свой век отжили. А вот вам как тяжело будет…
Без выходных работаем и бесплатно к тому же. Вот Ольга моя навоз выгребает – дышать нечем. Придет – глаза слезятся, чуть ли не худо ей, а работает. И сколько получает – 500 рублей! Да что на эти 500 рублей купишь? Хлеб – 5 рублей стоит, да еще какие продукты! Одежда, это уже кто что отдаст. А зимой вообще работы никакой нет. Пять рублей в день получаем. Смех! Только на хлеб и хватает. Подрабатываем зимой: у кого что сделаем. Да разве так проживешь!? Ох, как трудно теперь…
– А раньше лучше было?
– Да! До 75 года. Не то, чтоб лучше, но прожить можно было. Тогда хлеб стоил 4 копейки, яйца – 13 копеек. А сейчас чего? Тогда я сто рублей получал. 5 рублей на брюки, 5 – на рубашку. Вот и оделся на 10 рублей. А сейчас попробуй купить все это! Это все Горбачев: "Потерпите три года, и все ладно станет!" Да повесить его надо на ближайшем суку. Хорошо хоть жизнь доживаю, а тебе еще только в жизнь идти…
Мне вдруг необычайно замечательно сделалось. Думается, что такое произошло! Но ничего не происходило знаменательного, даже слова Коли Т. канули в забытье.
Я вдруг счастлива!
На ровном месте. Лето, солнечный день, Сарай, блокнот и ручка – все, как я мечтала еще весной, в грязном от снега промозглом Питере. Как я тогда, возвращаясь домой по Некрасова, Советским, представляла это сарайство. Как редко сбывается все то, что задумываешь, причем со столь доскональной точностью.
И как хорошо сидеть в Сарае! В этом приподнятом настроении я недоумеваю, как мне зачастую бывает паршиво на душе. Как я могу не ценить это время и позволяю себе скучать?
И мы с Сараем единое целое. Внутри него как в другом измерении. То, что снаружи – иллюзия, но и в Сарае нет ничего реального.
Я пытаюсь добиться таково описания, чтобы и потом ощутить себя в Сарае. Законсервировать состояние.
