Климыч кивает всем, охотно садится. Ему наливают, он выпивает, закусывает, поздравляет.
Тамарочка молча негодует, но выскажется об этакой наглости она позже, на другой день, а пока праздник только начался. Еще по рюмочке, и Татьяна уже поет. Правда всего песни две, не больше.
А тем временем под окнами передвигается Маша, как грозовая туча. Под разными предлогами – то туда, то обратно. Молоко сама нам принесла и рассказывает:
– Вон к Тамаре Татьяна приехала. Они там пляшут и поют. И Тамара Ивановна к ним пришла, и Климыча с собой привела. Они всегда так ходят: договорятся сначала, она первая приходит как бы случайно, а потом и он, ее ищет.
Татьяна уехала, но инцидент не иссяк. Вечером сидят Маша с Колей на своем амбаре под окнами у Шурочки с Тамарочкой и говорят между собой громко во всеуслышание.
– Вот посмотри Коля. Ты им все делаешь – помогаешь, а они тебя даже к себе не пригласили. Вот пускай им теперь Климыч все делает.
Шурочка это услышала, пересказала Тамарочке, та встрепенулась, перепугалась. От Маши они зависят – те им воду поставляют из шланга. Тамарочка бросилась к Маше объясняться-извиняться, а Маша отвечает:
– Я не хочу говорить на эту тему. Тем более мы говорили о Леше, который колодец выкопал, а ему только рюмку за это налили.
Маша еще долго ходила по деревни с рассказом о том, как у Тамарочки пели и плясали. На нашем конце деревни Маша проинформировала Соболиху, Ефимовну, а та москвичку Татьяну Михайловну, которая спросила у Тамарочки, какие танцы они танцевали. На что Тамарочка обиделась.
Немного грустно сегодня, немного хреново. Я растаскиваюсь вместе с Сараем, который скоро разберут на дрова за 1000 рублей, а куплен он был за 700.
За 700 рублей! Я могла его купить…
Прости меня, Сарай.
Летели птицы голышом
На юг, где потеплее.
Остыла кровь шмелей.
Козлята развалились
И поместились все в ведре,
Где засолились.
Сарай стоял. Сарай не гнил.
Но медленно растаял,
Взлетев наверх
Из печных труб.
Осталось дней восемь-девять моего пребывания в Сарае.
Вот стою я сейчас в моем Сарае, слушаю песни, в солнечных оранжевых очках, и я совсем не я. Ощущение видения происходящего со стороны.
Хорошо – тень. На солнце уже за сорок градусов. Мухи кусают, как будто мы с Сараем уже не живые…
А мы далеко не неживые. У него в полу молодая трава зеленеет.
Сарай разрушат – погибнет все. И общество шмелей, и Сеньора Коза уже давно обречена со своей кон Ко, и дух Сарая, и Человек-Сарай.
Останется только этот дневник.
На этих словах и должен окончится дневник Человека-Сарая. Но у нас еще есть время.
Теперь ценно каждое мгновение, проведенное в Сарае.
Я села на бревно от пола, так что я теперь охватываю взглядом весь Сарай: под полом, который унесли, лежит сено вперемешку со щепками с крыши, консервные банки, резиновый сапог, стеклянные банки, флаконы, ржавое ведро. Все это придает особый шарм Сараю. Это его нутро.
Но главной его изюминкой я считаю крышу, провалившуюся под весом сугробов. Удивляет, как она до сих пор не обрушилась.
Отверстие в стене напротив центрального отверстия напоминает закат или восход солнца. В океане. Да, непременно, закат или восход в океане. И ниже в бревнах проделаны более меньшие отверстия, олицетворяющие блики, идущие по воде.
Странно, я ни разу не сидела у восточного отверстия с видом на реку. Как мало осталось времени…
Как будто начался новый период жизни Человека-Сарая. И освоение нового места. Я уже не могу сесть на центральное отверстие, потому что теперь я больше хочу, чтобы ко мне не приходили, чем приходили.
Утром я прогулялась за олешник к лодочкам, но этот поход вновь подтвердил, что лучшего места для меня, чем Сарай, не существует.
Я бросала камни в реку, присев на корточки и в ушах у меня звучало:
"Et si tu t apelles Melancholie…"
Земля легко затряслась за моей спиной. Я обернулась: на меня надвигалось огромнейшее стадо молодых быков. Они уже входили в реку совсем рядом со мной, окружая меня. И конца этому стаду не было!
Я вскочила в лодку и забилась на самую корму. Я до чертиков перепугалась. Мне никогда в жизни не приходилось попадать в стадо. Но тут до меня донесся спасительный крик дяди Коли, их пастуха:
– А ну еб-твою, куда пошли!
И свист хлыста. Через некоторое время быки ушли и освободили мне путь в Сарай.
Я нахожу, что время в деревне одно из самых лучших в году.
Я часто вспоминаю Хэмингуэйа и думаю, что все написанное мной отдаленно напоминает "Праздник, который всегда с тобой". Только вместо Парижа – Сарай.
Мне нравится сидеть, сложив у лица руки и пялиться в одну точку. В такие моменты я ощущаю сродство с Сараем.
Рисовать Сарай – это сплошная геометрия.
