После некоторых малоутешительных замечаний об этом положении генерал Беляев продолжает:
– Вы знаете нашу бедность в снарядах. Мы производим не более 24 000 снарядов в день. Это ничтожно для такого растянутого фронта… Но недостаток в винтовках меня беспокоит гораздо больше. Представьте себе, что во многих пехотных полках, принимавших участие в последних боях, треть людей по крайней мере не имела винтовок. Эти несчастные терпеливо ждали под градом шрапнелей гибели своих товарищей впереди себя, чтобы пойти и подобрать их оружие. Что в таких условиях не случилось паники – это просто чудо. Правда, у нашего мужика такая сила терпения и покорности… Ужас от того не меньше… Один из командующих армиями писал мне недавно: «В начале войны, когда у нас были снаряды и амуниция, мы побеждали. Когда начал ощущаться недостаток в снарядах и оружии, мы еще сражались блестяще. Теперь, с онемевшей артиллерией и пехотой, наша армия тонет в собственной крови…» Сколько времени еще наши солдаты смогут выдерживать подобное испытание?.. Ведь в конце концов эти побоища слишком ужасны. Во что бы то ни стало нам нужны винтовки. Не могла ли бы Франция нам их уступить? Умоляю вас, господин посол, поддержите нашу просьбу в Париже.
– Я горячо буду ее поддерживать, я телеграфирую сегодня же.
Распутин уехал к себе на родину, в село Покровское около Тюмени, в Тобольской губернии. Его приятельницы, «распутинки», как их называют, утверждают, что он отправился отдохнуть немного, «по совету своего врача», и скоро вернется. Истина же в том, что император повелел ему удалиться.
Это новый обер-прокурор Святейшего синода добился приказа об удалении.
Едва вступив в исполнение своих обязанностей, Самарин доложил императору, что ему невозможно будет их сохранить за собою, если Распутин будет продолжать тайно господствовать над всем церковным управлением. Затем, опираясь на древность своего происхождения и на то, что он предводитель московского дворянства, он описал возмущение, смешанное со скорбью, которое скандалы Гришки поддерживают в Москве, – возмущение, не останавливающееся даже перед престижем высочайшего имени. Наконец он заявил решительным тоном:
– Через несколько дней соберется Государственная дума. Я знаю, что некоторые депутаты предполагают сделать мне запрос о Григории Ефимовиче и его тайных махинациях. Моя совесть принудит меня высказать всё, что я думаю.
Император ответил просто:
– Хорошо. Я подумаю.
Прощание императрицы с Распутиным представляло собой душераздирающую сцену. Она обещала ему напомнить о себе сразу же после сессии Думы, добавив сквозь слезы: «Это будет скоро!»
Его ответ сопровождался обычной угрозой: «Помни, что я не нуждаюсь ни в императоре, ни в тебе. Если ты бросишь меня врагам, то это меня беспокоить не станет. У меня достаточно сил, чтобы справиться с ними. Даже сами демоны беспомощны против меня. Но ни император, ни ты не в состоянии обойтись без меня. Если я не буду рядом, чтобы защитить тебя, то твоего сына постигнет несчастье!».
Немцы переправились через Вислу к северу от Иван-города; позиции русских у Люблина более не пригодны для стойкой обороны.
Сазонов, находящий в подавленном состоянии, возбужденным тоном заявил мне:
– Ради Бога, подействуйте на ваше правительство, чтобы оно снабдило нас ружьями! Как вы можете ожидать от наших солдат, чтобы они сражались, если у них нет ружей?
– По просьбе генерала Беляева я уже телеграфировал об этом в Париж. Я повторю мой запрос.
В соответствии с информацией, полученной от Генерального штаба, для того чтобы восполнить нынешний дефицит, необходимо получить полтора миллиона ружей. Русские заводы производят только 60 000 ружей в месяц, хотя есть надежда, что их производство достигнет 90 000 единиц в сентябре и 150 000 в октябре.
Проходя через сквер, окаймляющий Фонтанку недалеко от мрачного дворца, где 23 марта 1801 года был с такою быстротою умерщвлен Павел I, я встречаюсь с Александром Сергеевичем Танеевым.
Статс-секретарь, обер-гофмейстер высочайшего двора, член Государственного совета, главноуправляющий Собственной его императорского величества канцелярией, Танеев – отец Анны Вырубовой и одна из главных опор Распутина.
Мы проходим вместе по саду несколько шагов. Он расспрашивает меня о войне. Я высказываю безусловный оптимизм и даю ему высказаться. Сначала он как будто соглашается со всем, что я ему говорю, но скоро, в более или менее туманных фразах, он изливает свою тревогу и огорчение. Один пункт, на котором он настаивает, привлекает мое внимание, так как уже не в первый раз мне на него указывают.