Когда мы встаем из-за стола, один журналист сообщает, что указ, отсрочивающий заседание Думы, был подписан сегодня днем и будет опубликован завтра.
Я уединяюсь в углу гостиной с Ковалевским и Милюковым. Они сообщают мне, что ввиду оскорбления, нанесенного народному представительству, они хотят уйти из комиссий, организованных недавно в Военном министерстве, чтобы сделать более интенсивной работу заводов.
– От содействия Думы отказываются – пусть будет так! Но отныне мы предоставим одному правительству всю ответственность за войну.
Я энергично доказываю им, насколько такое поведение было бы несвоевременно и даже преступно.
– Я не могу оценивать побуждающие вас причины и ваши политические расчеты. Но как посол Франции, находящейся с вами в союзе, Франции, которая вступила в войну для защиты России, я имею право вам напомнить, что вы находитесь перед лицом врага и что вы должны запретить себе всякий поступок, всякое заявление, которое могло бы ослабить ваше военное напряжение.
Они обещают мне подумать об этом.
В конце Ковалевский говорит мне:
– Эта отставка Думы – преступление. Если бы хотели ускорить революцию, то не могли бы поступить иначе.
Я спрашиваю у него:
– Думаете ли вы, что нынешний кризис мог бы привести к революционным возмущениям?
Он обменивается взглядом с Милюковым. Затем, останавливая на мне свой светлый и острый взгляд, он отвечает мне:
– Насколько это будет от нас зависеть, во время войны революции не будет… Но, быть может, вскоре это уже не будет зависеть от нас.
Оставшись с Максимом Ковалевским, я его спрашиваю об его исторических и социальных работах. Бывший профессор Московского университета, не раз пострадавший за независимость своих мнений, принужденный уехать из России в 1887 году, он много путешествовал во Франции, в Англии, в Соединенных Штатах. В настоящее время он одно из видных лиц в среде интеллигенции. Его исследования политических и общественных учреждений России указывают на его глубокое образование, открытый и прямой ум, на мысль свободную, синтетическую и подчиненную дисциплине английского позитивизма. В его партии его считают предназначенным к большой роли в тот день, когда самодержавие превратится в конституционную монархию. Я думаю, что эта роль будет состоять исключительно в нравственном влиянии. Как все корифеи русского либерализма, Максим Ковалевский слишком умозрителен, слишком теоретичен, слишком книжен для того, чтобы быть человеком действия. Понимание общих идей и знание политических систем недостаточны для управления человеческими делами: здесь необходим еще практический смысл, интуитивное понимание возможного и необходимого, быстрота решения, твердость плана, понимание страстей, обдуманная смелость – все те качества, которых, как мне кажется, лишены кадеты, несмотря на их патриотизм и добрые намерения.
В конце я умоляю Ковалевского расточать вокруг себя без устали советы терпения и благоразумия. Я прошу его, наконец, вдуматься в признание, которое меланхолически шептал в течение нескольких дней в 1848 году один из руководителей прежней монархической оппозиции, один из организаторов известных банкетов Дювержье д’Оран: «Если бы мы знали, насколько тонки стенки вулкана, мы бы не вызывали извержения».
Отсрочка заседаний Думы обнародована. Тотчас же Путиловский завод и Балтийская верфь объявляют забастовку.
Забастовки распространяются сегодня почти на все заводы Петрограда. Но не замечается никаких беспорядков. Вожаки утверждают, что они просто хотят протестовать против отсрочки Думы и что работа возобновится через два дня.
Один из моих осведомителей, который хорошо знает рабочие круги, говорит:
– Этот раз еще нечего опасаться. Это только генеральная репетиция.
Он прибавляет, что идеи Ленина и его пропаганда поражения имеют большой успех среди наиболее просвещенных элементов рабочего класса[15].
На всем громадном фронте, который развертывается от Балтийского моря до Днестра, русские продолжают медленное отступление.
Вчера обширное и смелое наступление передало Вильну в руки немцев. Вся Литва потеряна.
Забастовки в Петрограде окончены.
В Москве Союз городов и Земский союз приняли предложение, требующее немедленного созыва Думы и образования министерства, «пользующегося доверием страны». Новости, которые я получаю из провинции, приносят удовлетворение в том смысле, что они не подтверждают возможность развития революционного движения и, что касается страны в целом, свидетельствуют о непоколебимой решимости продолжать войну.
Когда Сазонов сообщает мне эту новость, я восклицаю:
– Сербия не должна позволять атаковать себя. Нужно, чтобы она сама немедленно напала.
– Нет, – отвечает мне Сазонов, – мы еще должны попытаться помешать конфликту.