Однажды этому высокопоставленному чиновнику предстояло подавить народное восстание. Он выполнил задачу так, как его обязывал профессиональный долг, – другими словами, с безжалостной жестокостью. Кровь текла рекой. Было убито сорок семь человек, включая девять женщин и трех детей; двести раненых были отправлены в больницы. Сразу же после этой трагедии губернатора тепло поздравили за проявленные им энергичные действия, и по официальным каналам он получил самые лестные одобрительные отзывы. Но все эти знаки благоволения оставили его равнодушным, поскольку его мучили воспоминания о том трагическом дне. Не то что он испытывал какие-либо угрызения совести – как раз совесть менее всего беспокоила его: всё, что он сделал, он сделал бы вновь. Но его мучила и все время стояла перед глазами картина убитых и раненых, лежавших на площади.
Затем с ежедневной почтой он стал получать анонимные письма, содержавшие проклятья и угрозы; его называли «убийцей женщин и детей». В одном письме было написано: «Мне сегодня ночью снились твои похороны. Тебе осталось недолго жить». Из другого письма он узнал, что революционный трибунал приговорил его к смерти. Таким образом, мысль, что его конец близок, постепенно твердо овладела его рассудком. «Я буду убит пулей из револьвера, – говорил он себе. – В нашем маленьком городе никто не знает, как делать бомбы; они берегут их для действительно важных персон в Санкт-Петербурге и в Москве…»
Он не сомневался, что падет от пули анархиста, и с лихорадочным нетерпением ждал неминуемого конца. Он даже не старался обеспечить себя охраной. Какая от этого была польза? Когда он ездил в автомобиле, то высылал эскорт из казаков, но во время пеших прогулок не разрешал детективам следовать за ним. Каждый вечер он обычно говорил: «Это произойдет завтра».
Он представлял себе поджидавшее его неотвратимое событие в самой простой его сути: «Кто-то выстрелит в меня, я упаду. Затем последуют мои похороны, отмеченные большой торжественностью. За гробом понесут мои ордена. И всё!»
Неотступно преследуемый этими зловещими предчувствиями, он невольно так преобразовал свою повседневную жизнь, словно сам стремился помочь судьбе. Ежедневно прогуливался в пустынных кварталах или по улицам трущоб. Бродил там, легко узнаваемый благодаря высокому росту, генеральской фуражке, золотым эполетам и длинной шинели с красной подкладкой. Никогда не поворачивал головы, чтобы взглянуть назад или в сторону. Шел, выпрямившись во весь рост, размашистыми шагами, не обращая внимания на выбоины и лужи, «словно труп, ищущий свою могилу». И вот наступило дождливое октябрьское утро, когда он шел по узкому переулку с пустырями и лачугами вокруг. Неожиданно из-за забора появились двое мужчин, которые окликнули его: «Ваше превосходительство!» – «Что? В чем дело?» Но он уже всё понял. Ничего не сказав, не сделав протестующего жеста, он остановился и выпрямился. Три револьверные пули сразили его наповал.
Меня уверяют, что этот рассказ – только литературная обработка действительного происшествия. Девятнадцатого мая 1903 года уфимский губернатор Богданович внезапно столкнулся в пустынной аллее общественного сада с тремя людьми, которые убили его выстрелами в упор. Среди своих подчиненных у него была репутация человека доброго и справедливого. Но двумя месяцами ранее ему пришлось усмирять волнения среди рабочих, и это усмирение стало причиной почти сотни жертв.
С того трагического дня Богданович, преследуемый мрачными предчувствиями, подавленный скорбью, жил только одним покорным ожиданием, что его убьют.
Меня часто поражало странное и глубокое родство славянской души и души кельтов, жителей Арморики, Уэльса и Ирландии.
Этим народам свойственно большинство характерных черт, которые определены Ренаном в его замечательном исследовании «Поэзия кельтских народов». Некоторые из этих черт я привожу ниже: