Чтобы как-то разрядить грозовую (электрическую) атмосферу в доме, я высунулась из комнаты-купе, в которой пряталась в минуты особого напряжения. Мне казалось, что это «купе» вовсе не часть квартиры в центре Москвы, а часть вагона поезда дальнего следования. Я даже слышала стук колес, хотя это были всего лишь ролики, на которых передвигалась дверь комнаты, когда ее открывали и закрывали. Производили они при этом неимоверный грохот, и я часто в детстве мучила этим маму. Так мне было легче думать. Возраст изменился, а способ обдумывания остался. Именно желание повиснуть на плохо прикрепленной от частых «налетов» купейной двери, овладело мной и сейчас. Но первое же выныривание из темноты маленькой комнатки остановило мои стремления. У косяка двери в коридор в полутьме стояла мама. Ее очертания были плохо различимы, но яркие темные глаза светились беспокойством, нежностью и надеждой одновременно. Как и чем было отвечать на всю эту гамму материнских чувств, я не знала. Меня даже несколько раздражало ее присутствие. Я была уверена, что я потому не могу найти правильного решения, что ее тень маячит передо мной, как тень отца Гамлета. Я вернулась в свою маленькую обитель, решительно взяла трубку и… вспомнила, что телефона Андрея Сергеевича у меня нет. Или есть? Движение руки, сующей мне бумажку с номером, помню смутно, а дальше провал. То ли засунула в карман, то ли просто выбросила, чтобы не иметь ничего общего с неприятным, непонятным дядькой. Недальновидность моего поступка была очевидна. Звонить Руфе и узнавать у нее телефон Андрея Сергеевича не хотелось. И хотя меня распирало желание узнать, что так встревожило мою пожилую приятельницу, я решила, что тяжелый момент звонка отложу. Лучше пойду к соседке. Виктория была нашей соседкой последние десять лет. И каждый раз, когда встречала меня, считала своим долгом подчеркнуть, что я очень выросла и похорошела. Надо учесть, что мой «путь к солнцу» остановился приблизительно лет в двенадцать и с тех пор никакие ухищрения в виде пожирания морковки стремительному росту не помогли. Что же касается невероятно быстро меняющейся внешности, то еще лет пять назад мне хотелось посоветовать милейшей Виктории Степановне заказать очки или рассматривать родинки через лупу. Ничего кардинального в моем облике не произошло. Детская очаровательная припухлость щек сменилась полноватостью всего лица, пока еще не превратившейся в возрастную одутловатость. Несмотря на то что Вика была навязчива и ненаблюдательна, она была доброжелательна, действительно искренне волновалась за живущих рядом. Своим худым, вытянутым телом она прикрывала наш подъезд и делала это небезуспешно, отводя различные маленькие и большие неприятности в виде хулиганов и утечки газа в криминальной квартире на третьем этаже. Сегодня, как показалось Степанне, угроза нависла нешуточная. Она высказала мне свои опасения сразу же, как только я позвонила в дверь. Еще не открыв засов, хранительница вырубила меня известием, что на дом и, в частности, на меня охотятся. Слова о нашем старом вожделенном особняке в центре Родины несколько привели меня в чувство. Несмотря на оторванность от новой жизни страны, до меня доносились слухи о попытке некоторых ажиотирующих персон захватить дворянские гнезда центра Москвы. Наш домик относился именно к таким. Поделенные на скромные отдельные квартирки бывшие танцевальные залы со сводчатыми потолками и расписанными вручную стенами стали приводить в наш двор риэлторов и просто мечтающих о красивой жизни в старинном особнячке. Благодаря Виктории мы постоянно пугались, даже если появлялся просто прохожий, но особой опасности пока не чувствовали. Я решила, что и в этот раз соседка беспокоится понапрасну.
— Ты не думай, что я выжила из ума и не способна отличить потенциальных покупателей от бандитов.
— Почему, Викочка Степанна, вам кажется, что эти бандиты пришли за мной?
— Сначала разговор с первым молодым человеком действительно вертелся вокруг дома, красоты наших старых яблонь и всякой ерунде. Затем он стал выспрашивать о жильцах. При этом был осведомлен, что в доме десять квартир и живут в них всего двадцать человек. Это мне понравилось уже меньше, и лишь в конце разговора он спросил, есть ли в доме молодые девушки.
— А вы не преминули ему все растолковать?
— Ну уж не считай меня такой дурой. Я, естественно, поинтересовалась, зачем ему это знать. Он сказал, что, может, хочет жениться и переехать в наш дом.
— Бред какой-то. Вы же не могли всерьез поверить этой дурацкой шутке?
— Конечно, нет. Но он и не настаивал, а просто встал, сказал, что пошутил и ушел. Этому эпизоду я не придала большого значения. Но приблизительно через неделю появился не очень молодой человек и тоже стал выспрашивать о доме, о жильцах и о тебе…
— Вот так просто, ни с того ни с сего, стал интересоваться мной?
