-- А это для статистики. Мы с одной медичкой давно интересуемся -- какой процент иностранцев между экстернами.
-- С удовольствием, берите... мне кстати он больше не нужен,-- согласился добрый Дриль.
А мне даже и совестно не было за свою ложь. И я, в благодарность, была как можно внимательнее и любезнее с ним и его немцем, рассказывала им разные разности, спорила, -- словом, развлекала их до самого Сен-Клу.
Немец оказался "с душою прямо геттингенской" {А. Пушкин, "Евгений Онегин", глава вторая, строфа VI.}. Сначала дичился и говорил мало, но под конец прогулки читал из Гейне и, прощаясь, торжественно заявил, что "такой женщины, как я, он ещё никогда не встречал"...
21 мая.
Herrmannsen попросил позволения бывать у меня, в восторге от того, что я как-то зашла к нему в его комнату. Немедленно вытащил свой альбом, показал портреты всех родных, всех барышень, в которых был влюблён...
Я в двадцать два года была куда серьёзнее его... Оттого что я внимательно выслушала все его признания относительно прошлого, все мечтания о будущем -- он пришёл в восторженное настроение и чуть не клялся в преданности до... самой смерти, в том, что оказать мне какую-либо услугу -- составит величайшее счастье его жизни. Это меня рассмешило.
-- Ну, а если я поймаю вас на слове и действительно пошлю с поручением? -- спросила я.
-- Я только этого и желаю, -- пылко воскликнул юноша.
-- Хорошо. Я сейчас напишу письмо, а завтра рано утром вы пойдёте в госпиталь Бусико, спросите мсье Ленселе и подождёте ответа.
И я внутренне смеялась от души. Забавно было видеть, как он весь насторожился при слове "мсье", как явное огорчение отразилось на его лице. Пришлось для его успокоения объяснить, что посылаю его к интерну за книгами, нужными мне, а посылать письмо по почте -- долго ждать ответа, так удобнее, он скорее принесёт.
По мере того, как я объясняла, лицо его прояснялось, и наконец, -- вполне убеждённый, что "ничего тут нет" -- он с тем же восторгом принёс мне бумагу, перо, чернила и конверт, и я наскоро написала записку...
24 мая, пятница.
В одиннадцать часов утра Herrmannsen стучался в мою дверь.
-- Войдите.
Он вошёл сияющий. Я знала, что ему доставит удовольствие подробно рассказать об исполненном поручении,-- а мне -- выслушать. Недаром немцы -- народ обстоятельный. Он начал с того, как нашёл конку, как сначала перепутал и не на ту попал, и потом догадался, пересел на другую и т. д. Наконец, как пришёл в Бусико, как его впустили, как он долго ждал в павильоне. "И вот он вышел. Я ему передал ваше письмо, он взял, прочёл, спросил, как вы себя чувствуете, я сказал, что не знаю, -- и потом куда-то ушёл и принёс ответ. Вот".
И Herrmannsen достал из бокового кармана своего сюртука вчетверо сложенный жёлтый листок, на котором было напечатано
-- Знаете, мадмуазель,-- прибавил честный немец, -- он мне показался красивым и серьёзным малым.
Так он красив? А ведь, в самом деле, я ещё до сих пор не успела рассмотреть его лицо.
И так же добросовестно ответила немцу:
-- Да? А я и не замечала; каждую нашу встречу я находилась в таком состоянии, что и глаз не могла поднять. -- И я от всей души благодарила милого юношу.
В восемь часов я одевалась, чтобы ехать в Бусико. Наступающее лето заставило расстаться с траурным платьем, и вместо чёрного корсажа я купила несколько белых. Большая белая шляпа а la Bergere... Впервые в жизни я одевалась с удовольствием: зеркало отражало прелестную молодую женщину, которая счастливо улыбалась мне...
Мне казалось, что электрический трамвай идёт медленно... и ещё пришлось ждать бесконечные десять минут у вокзала Монпарнас, так как трамвай оказался переполненным...
Вот наконец -- улица Лекурб... а там немного дальше Бусико... Опять неизбежный вопрос консьержа:
-- К кому вы, мадмуазель?
-- К мсье Ленселе.
-- Первый этаж, направо.
Перед тем как позвонить, я посмотрела на маленькую аспидную доску, на рамке которой черными буквами напечатано "interne de garde" {Старший субординатор
Так вот отчего он бывает здесь по пятницам, значит, это его дежурство.
Я позвонила. Горничная отворила дверь.
-- Мсье Ленселе просил Вас немного подождать, -- сказала она, вводя меня в библиотеку.
Дверь соседней комнаты тотчас же отворилась, и из неё вышел Ленселе.
-- Здравствуйте, мадмуазель... прошу вас подождать в моей комнате... Мы сейчас обедаем... <...>
Мы прошли в его комнату. Он зажёг электричество. Окно было открыто, и поток майского воздуха лился в комнату.
-- Извините, что я вас оставлю. Так вот, почитайте пока, а если хотите -- вот и медицинские книги. Я скоро вернусь.
И он быстро ушёл.
