Чудное майское утро начиналось. Вся моя комната была проникнута его светом. Я сидела на постели с этим письмом в руках, читала и перечитывала его с каким-то безотчетным удовольствием.
Как хорошо он пишет!
Впрочем, неудивительно: ведь все французы -- прирожденные стилисты и ораторы... Почерк элегантный, тонкий, ясный, мелкий -- точно бисер. Как красива у него буква "D"! Так ещё никто из моих корреспондентов не писал: маленькая палочка посредине и линия кругом идёт таким красивым изгибом...
В душе поднималось какое-то чувство облегчения: он пишет, чтобы я пришла в госпиталь. Напишу ему, что приду в пятницу, а портрет Толстого можно и другой выписать из России.
14 мая.
Сегодня -- предпоследний день для взноса платы за право учения. Пошла в университет. Давно я там не была. Пока там нас, женщин, очень мало, всего две -- Кореневская одна на втором да я одна на первом. Обе совершенно теряемся в толпе студентов. И как там скучно! Студенты-юристы, должно быть, во всех странах мира одинаковы: нигде, ни на одном другом факультете нет такого наплыва богатых, ограниченных и праздных буржуа. Французское студенчество не то, что русское: почти сплошь буржуазно. Все они хорошо одеты, получая от 150--200 фр. в месяц, искренно считают себя небогатыми людьми. На первом курсе все мальчишки -- 17-20. Не посещая лекций -- я и знакомств ни с кем не завела. Но перед экзаменами -- это необходимо. Встретила сегодня Кореневскую, у которой есть знакомые с первого курса. Она обещала привести одного в субботу.
15 мая.
Сходя с лестницы вниз в столовую, я ещё издали увидела на полочке для писем конверт с изящным почерком. Значит, от него.
Идти туда в субботу! но я не могу: придёт Кореневская с французом. Досадно. Надо написать отказ.
19 мая, воскресенье.
Ещё осенью один приезжий русский познакомил меня со своим приятелем-химиком. Этот молодой человек очень добр, очень мил, но у нас, в сущности, мало общего. Он специалист, погружённый в свои колбы и реторты, и выразился как-то, когда прошёл закон о женщинах-адвокатах: "ну, хорошо; только могут ли женщины-адвокаты быть хорошими матерями?" -- "Ах, какое горе! -- сострадательно ответила я ему в тон, -- а могут ли быть мужчины-адвокаты хорошими отцами?" Он растерялся и не нашёлся, что ответить.
Но всё-таки он славный человек. И поэтому мы, хоть и изредка, но видимся. Я ещё не была у него по приезде, и сегодня пошла.
Он давно собирался брать уроки немецкого языка в обмен на французский, и я не удивилась, когда встретила в его комнате студента-немца.
Он познакомил нас. Herrmannsen, студент одного из бесчисленных германских университетов, не то Боннского, не то Берлинского.
-- Мы собираемся ехать в Сен-Клу, погода такая хорошая. Не хотите ли -- поедем вместе? -- предложил Дриль.
Я согласилась. И пока он искал какие-то записные книжки, я рассеянно взглянула на письменный стол. На нём лежал развернутый лист приложения к "Presse Medicale" -- список всех парижских госпиталей, их врачей -- интернов и экстернов.
Я взяла его, глаза инстинктивно искали госпиталь Бусико. Господи, -- какой большой лист! сколько фамилий! <...> где ж он?
А вот -- внизу, в левом углу, госпиталь Бусико, и там Ленселе! Какое красивое имя! Оно всё состоит из мелких ласкающих звуков, самое красивое из всего списка... все остальные звучат как-то грубо в сравнении с ним.
-- Дайте мне, пожалуйста, этот лист... -- попросила я Дриля.
-- Зачем вам? -- удивился он.
