-- Позвольте мне ещё раз назвать вас Lydia, это так хорошо... Слушайте, зачем вы такая красивая?
Его руки обвили мою талию, и прекрасная голова наклонилась к моему лицу.
Волна каких-то новых, неизвестных доселе ощущений пробежала по мне. Я хотела вырваться из этих сильных объятий бретонца -- и не могла.
Голова закружилась, я едва понимала, что со мной делается и, обняв его голову обеими руками -- поцеловала... Потом оттолкнула его, заперлась на ключ и, не раздеваясь, бросилась на диван.
А сегодня консьерж поднялась с письмами к двенадцати часам, когда я, уже совсем одетая, собиралась уходить; дверь я уже отперла, и та, не ожидая найти никого в кабинете, вошла, не постучавшись, и, увидев меня, с лёгким -- ах! скромно удалилась.
18 декабря.
Видела сегодня сон. Иду по дорожке сада какого-то госпиталя; полдень, жара страшная... интерны идут обедать и подходят к кассе; их много, белые блузы тянутся длинной вереницей, а среди них -- вижу его. Хочу подойти и не могу: какая-то невидимая сила удерживает на месте... и чем ближе он подвигается к кассе -- тем я дальше.
19 декабря, среда.
Вижу ясно, как день, что это безумие... Такая любовь губит меня и -- не могу, не могу победить себя, не могу вырвать её из своего сердца. <...>
Мне кажется, что впереди стоит что-то страшное, беспощадное, тёмное, и я знаю это: это смерть...
Смерть! когда подумаешь, что рано или поздно она является исходом всякой жизни, а я -- молодая, красивая, интеллигентная женщина -- и не испытала её единственного верного счастья, -- взаимной любви, без которой не может существовать ничто живое, мыслящее, чувствующее...
Невероятная злоба поднимается в душе, и хочется бросить бешеные проклятия -- кому? чему? слепой судьбе?
Или я недостойна его?
Нет, нет и нет!
Всё моё существо говорит, что нет... Та, которую он полюбит, -- не будет ни выше, ни лучше меня...
Так за что же это, за что?!!
Я стала точно инструмент, у которого все струны натянуты -- вот-вот оборвутся...
Мне страшно оставаться наедине с самой собой... мне нужно общество, нужно говорить, действовать, чтобы... чтобы не думать... ни о чём не думать...
Сейчас получила письмо от Карсинского -- приглашает завтра придти смотреть его мастерскую, опять будет просить позировать... что ж, не всё ли мне равно?
20 декабря, пятница.
Была у Карсинского; он показывал бюст Белинского, его маску, модель памятника.
И опять просил позировать.
-- Ну, хоть для памятника Белинскому! Смотрите -- какой неудачный торс у этой фигуры, которая должна венчать бюст лавровым венком! Я не мог найти хорошей модели. Если согласитесь,-- я за это придам этой фигуре ваши черты лица и вы будете увековечены на первом в России памятнике нашему великому критику.
Как хорошо, что у меня так развита способность наблюдать! Я сразу увидела, что он хочет польстить моему женскому самолюбию, но я не тщеславна. И молча, отрицательно качала головой, в глубине души сама не понимая, зачем ещё продолжаю эту комедию отказа -- ведь мне, в сущности, так всё безразлично.
А Карсинский точно догадался, и мягким жестом взял меня за руку.
-- Ну, хорошо, не будем об этом говорить... приходите завтра, попробую начать ваш бюст, а там -- увидим.
21 декабря, суббота.
Отправляясь к Карсинскому, захватила с собой костюм, в котором была на балу интернов; в нём удобно позировать для бюста, и удобно снять.
Мастерская была тепло натоплена. Карсинский в блузе, с руками, замазанными глиной, казался гораздо естественнее и лучше, нежели в салоне Кларанс.
Он работал над чьим-то бюстом, когда я постучалась.
-- А, наконец-то! Я уже полчаса жду. Ну, с чего же мы начнём? Одну голову? это неинтересно, а для бюста вы должны снять свой корсаж... но лучше было бы, если бы решились позировать вся. Что вы думаете -- не позировали у меня интеллигентные женщины, что ли?
-- Не думаю, -- сказала я.
-- Вот и ошиблись! Взгляните -- он показал на бюст молодой женщины с лицом необыкновенно выразительным и умным, и на большой барельеф во весь рост -- св. Цецилию.
-- Но ведь это -- одетая.
-- Да прежде надо слепить фигуру с натуры, а потом и одеть. Ведь и эта фигура -- на памятнике Белинскому -- неужели вы думаете, что так идёт оставлять её голой в нашем-то климате?
И нам стало смешно.
-- Я должна переодеться.
-- Вот ширмы.
Я сняла платье и надела тунику, распустила волосы. А когда вышла из-за ширмы, Карсинский окинул меня всю взглядом знатока.
-- Для бюста надо обнажить себя до пояса, сказал он, -- умелою рукою отстегивая крючок сзади. Туника спустилась с одного плеча.
Какое-то желание испытать позы, неизведанное ещё ощущение охватило меня...
Я видела, как Карсинский ждал. Незаметно отстегнула другой крючок, и туника упала, обнажив меня всю.
-- Ах! -- вырвалось у него... -- Стойте теперь, вот так; повернитесь ещё раз; теперь выберем позу. Садитесь сюда на диван, к вам идёт что-нибудь такое, например, отчаяние...
