А где же русские? Артисты русские, добровольцы, chair à canon[1047]. Им, очевидно, не доверяют. Русские мягкотелы, мягкодушны. Лозунг сегодняшнего дня: убей немцев. Убей их побольше. Это еврейский Иегова[1048] и грузинская кровная месть. С одной стороны, мы пишем: наша война не с немецким народом, который в рабстве у Гитлера. С другой – бей Гансов и Фрицев. Нелогично и неэффективно.
В командовании опять аноним, ни одного имени (кроме лейтенантов и сержантов). Кто там с таким успехом отступает, неизвестно[1049].
Бедные мы, агнцы на заклание во имя… чего? Король-то ведь голый. Во имя несуществующего платья голого короля[1050].
Вчера была у Маширова и внезапно увидала не того garçon boucher[1051], каким он мне казался раньше по внешнему виду, а большого человека, типа целой эпохи, настолько выше среднего, что теперь среди советских бюрократов ему с его героическими воспоминаниями уже нет места под советским солнцем, да он к нему и не рвется. По-видимому, разочарован.
Книжник мне сказал: «Вы у Маширова А.И., ведь вы знаете, он прежде писал стихи, это пролетарский поэт Маширов-Самобытник».
Я вчера попросила его дать мне книжку его стихов прочесть. Он махнул рукой: «Стихи, это не я их писал, и статьи не я, и рецензии не я, это все другой человек писал. Я даже представить себе не могу, чтобы это был я».
(Я пишу, а где-то под городом или на окраинах идет усиленная канонада, артиллерийская дуэль, грохочет басом, угрожающе, как сильная, надвигающаяся гроза.
Заходила утром к Спасителю, помолилась: спаси нас бедных людишек и сохрани; и Васю с семьей, девочек, Лелю, братьев, Евгению Павловну.)
Мои слова, по-видимому, задели Маширова за живое, всколыхнули его воспоминания, и он начал рассказывать. Говорил о детстве, когда за Обводным каналом начинался густой строевой лес и тянулся к Неве километров на семь. Мальчишки лет по 7, 8, 9, они шли в лес за ягодами, грибами, кто птиц ловить. Выходили на Неву, любовались на баржи, парусные корабли; собрав копеек 15, 20, заходили в трактир и пили чай. Рассказывал о своей деятельности в Народном доме графини Паниной[1052], где он с 7-го года в течение многих лет руководил рабочими кружками. Там училось до 1000 рабочих, Народный дом был замечательно поставлен. «Одна графиня Панина чего стоит, какая яркая страница нашей истории культуры», – говорит Маширов.
О встрече пятнадцати рабочих с Горьким в 1912 году, которую он организовал так конспиративно, что никто об этом не знал, пока он сам не описал этой встречи в «Правде»[1053]. О совещании восьмидесяти писателей пролетарских и других с Максимом Горьким на квартире инженера Серебрякова в 1920-м (или 21-м) перед отъездом Горького за границу[1054]. Горький придерживался тогда точки зрения, что у рабочего класса не хватит сил построить социализм и что его раздавит крестьянство, он стоял до известной степени на меньшевистской точке зрения. Писатели с ним не соглашались.
Рассказывал Маширов, как летом 1917 года большевики прошли в городскую думу и семь человек, в том числе он, Калинин, Луначарский, Бадаев и др., были выбраны в городскую управу. На его долю выпало городское хозяйство, причем все служащие саботировали большевиков, и ему пришлось бороться и победить это противодействие, так что и вода пошла, и газ действовал, и электричество горело.
Показал свои театральные рецензии в «Вечерней Красной»[1055], человек рабочий вывел себя в люди, дал себе культуру, работал на всех культурных фронтах и теперь, махнув рукой, говорит: я не верю, чтобы это я писал.
Тут идет от разочарования, не в своих идеалах, нет, а в несовпадении, вернее, несоответствии действительности с прежними надеждами.
Вот так и бывает: нечаянно скажешь что-то сердечное, близкое, и в человеке откроется все, чем он жил, его внутренний меридиан. Я это всегда воспринимаю как праздник.
Он писал театральные рецензии тотчас же после спектакля, ночью, чтобы к выходу «Вечерней» статья уже была готова и появилась. «Я не ждал, кто что скажет. А теперь разве пишут рецензии? Теперь ждут, выспрашивают, прислушиваются, если напишут, то недели через три, когда публика уже и забыла спектакль».
Он остаток живой и творческой эпохи, а теперь мертвый византизм.
И Книжник мне немного рассказал про себя, про свои встречи, про некоторых людей, имевших на него влияние. Отец его был переплетчиком в маленьком городе Ананьеве недалеко от Одессы. В 1887 году была 50-летняя годовщина со смерти Пушкина, и Суворин выпустил миниатюрное издание его произведений[1056]. В течение целого года отец Книжник переплетал эти маленькие томики, а девятилетний сын выучил Пушкина наизусть и стал писать стихи. Это решило его карьеру.
