5 сентября. Зашла Наталья Васильевна взять альбом Зулоага для костюмов Сахновской. Она расстроена: на днях входит в квартиру – зеркало лежит разбитое в мелкие дребезги. В эту примету она верит. Перед их разрывом с Алексеем Николаевичем у них лопнуло зеркало неизвестно почему, я это помню.
Вчера же она узнала совсем гнусную историю. В их доме живет некая Вера Павловна, простая женщина лет 57. У нее знакомые за городом, в Бернгардовке[1066], она у них добывала овощи, в городе меняла, Наталья Васильевна брала у нее, платя хлебом.
Вчера она опять туда поехала, каким-то образом заблудилась в лесу, встретила лейтенанта, попросила его вывести ее на дорогу, а он ее изнасиловал.
Она валялась у него в ногах, говорила: «Сынок, ты же мне в сыновья, внуки годишься, ты же русский, я не к немцам попала». Он ответил: давно, дескать, не видал женщин, кормят их очень хорошо, ему нужна женщина, а если кому скажешь, донесешь, скажу, что ты переходила границу! Могучая, никем не победимая! Это легче, чем Новороссийск отстоять! Бррр – какая гадость!
На Наталье Васильевне лица не было, когда она это рассказывала.
6 сентября. В магазинах выдают прикрепленным турнепс по 10 рублей кг, с ботвой, а сам турнепс мелкий, кривой, никуда не годный. Варят ботву и очень довольны.
7 сентября. Вчера состоялся мой визит к Левину. Оказалось, что он должен был меня познакомить со своим заместителем, который так и не пришел. Я прождала его полчаса. Беседа наша с Левиным «протекала в самой дружеской атмосфере», как пишется у нас в газетах про свидания Сталина с Черчиллем, а раньше с Риббентропом.
Я его спросила, почему он так быстро седеет – за наше краткое знакомство у него совсем побелели виски. «Знаете ли, время беспокойное, неприятности по работе. Вы, Любовь Васильевна, не поминайте меня лихом, вы ведь должны понять, что я выполняю поручения вышестоящих лиц; в вас заинтересованы ввиду большого круга ваших знакомств».
Он рассказал мне, что у них был доклад о международном положении и докладчик, говоря о союзниках наших, прочел им выдержки из пьесы «Фронт» Корнейчука[1067] о том, что у Молотова забот много, хлопот с друзьями, договорами с ними и т. д., резюмировал, что надеяться надо нам главным образом на свои силы. Что у Гитлера взятие Кавказа не является конечной целью, что задача – взятием Кавказа воздействовать на Турцию и Иран и оттуда ударить на Индию. Что в Майкопе и окрестностях, по сведениям 37-го (или 35-го года – забыла), вырабатывалось 1 800 000 тонн нефти, в Грозном – 2 с половиной миллиона. Оборудование, конечно, уничтожено, но в земле нефть не уничтожишь.
Я ему рассказала о своих впечатлениях от пьесы «Русские люди» и, возвращаясь к себе, повторила, что от меня толка для них не будет, т. к. я веду отшельнический образ жизни, все мои знакомые или уехали, или умерли.
«А виделись вы с этой вашей знакомой, как ее зовут, – сказал он, закрыв глаза рукой, как бы потирая лоб, чтобы лучше вспомнить, – кажется, Еленой Ивановной». – «Как же, как же, вчера вместе были в кино, смотрели “Музыкальную историю”»[1068].
Он наивен и не умеет хитрить, его хитрости шиты слишком белыми нитками.
Он ничего об ней не расспрашивал, а только посоветовал все же присматриваться к людям, прислушиваться к разговорам.
Я, жантильничая[1069], попросила, чтобы он мне сделал подарок, – пауза, он с недоумением и опаской смотрел на меня, – несколько спичек. «Что вы, что вы, и чтобы вы на меня не сердились, вот вам целый коробок». Он проводил меня по коридору, страшно суетился, чтобы я не упала на ступеньках, было уже около девяти и почти темно. Был страшно любезен.
Курьез, конечно.
Этот коробок меня страшно выручил. Спичек нет, в столовой до сих пор не выдали эту несчастную коробку спичек за август, которая причитается каждому гражданину Ленинграда в месяц. С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Была с утра в клубе Балтфлота[1070] – в музее, еще кое-где, страшно устаю, вероятно, от голода. На обед сегодня щи свежие, на второе
Приезд Черчилля[1071].
27 сентября. Все мои хлопоты и мысли направлены сейчас на то, чтобы устроиться в Доме Красной армии. Военный паек, котловое питание и 700 гр. хлеба действуют на меня как пучок сена, привязанный к дышлу перед ленивой лошадью.
Я устаю и голодна. Я шла как-то по коридорам ДКА[1072] и увидела на полу два крохотных кусочка хлеба с советскую копейку – я их подняла и съела! Когда я встречаю людей, несущих хлеб, мне делается физически дурно. А денег нет.
Ленинград живет сейчас под знаком дров и овощей, листьев главным образом. И как зимой все тащили гробы и мертвецов, так сейчас, как муравьи, тащат доски и бревна, возят их в трамвае, на тележках.
