Все это, вместе взятое, показалось мне сегодня утром таким тупиком, что захотелось лечь и не двигаться до смерти. А встала я в 7 часов утра и уже в 8½ была у бутафора Ястребцова, который и не принимался за работу, не найдя муки. Я плелась в утренних сумерках и с отчаянием думала: как мне все трудно дается. Пришел Кондратьев, истерика – оказалось, что уже вступил в бригаду Папазяна, будет играть Яго; получил и рабочую карточку, и дополнительную и питается в Союзе писателей. И вот в это время звонок, приходит Ванечка Андреев, милейший юноша и талантливый актер (его мне еще Шереметева рекомендовала); хочет работать, найдет актрису и т. д.
Прикрепилась пока что в Союзе писателей через Пушкинское общество[1117] (Быкова). Всё это глупые бытовые, яйца выеденного не стоящие вопросы. И от них зависит человеческая жизнь, висящая на волоске.
Эти дни – вчера и третьего дня – стояла ясная погода. В ночь с 29-го на 30-е было несколько тревог. Под грохот зениток я просыпалась и засыпала тотчас же. В 3½ утра зенитки загрохотали где-то совсем близко. Где-то разрывы, казалось, что над нами небо грохочет. Я зажгла коптилку, но встать не хватило мужества. Будь что будет. Упадет к нам бомба – все равно ничего не останется. Господи, помилуй.
Две бомбы попали в дом 60 по Некрасовой, по слухам, много жертв. Конечно, лучше бы прятаться в бомбоубежище. Но всем надоело, да и бомбоубежища не благоустроены.
Вчера ездила на Васильевский остров к Балтфлоту[1118]. Все небо грохотало. По яркой синеве его плыли маленькие невинные барашки, дымы от разрывов снарядов. Такие невинные и хорошенькие. Плыли медленно, растягиваясь в маленькие веретена. По-видимому, это стреляла наша береговая оборона. Гулко, раскатисто. Звук деревянный. Гиганты на чердаке над нашими головами бьют по полу деревянными таранами. Меня это утомляет. При моей-то идиосинкразии с детства ко всякому шуму.
Цо то бендзе?[1119]
А немцев мы, против всякого ожидания, остановили и отпихиваем. Хоть бы их разгромить.
Как я люблю Наташиного Пушкина[1120]. Какая гармония линий, какой ритм во всех ее вещах и какое благородство. В будущем ей воздадут должное. Теперь ей только завидовали. Пушкин такой живой передо мной сидит на темном фоне бюро и пишет: «Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит»[1121].
1 января. Только сегодня я наконец отслужила панихиду – 10 лет со дня смерти Аленушки. Боже мой, 10 лет. 28-го церковь вечером оказалась закрыта. Я заходила в 4, потом в 6 ½. Ни души, дверь на запоре. И опять-таки священник отказался служить отдельную панихиду, устал.
Все устали, и все бегают, как куры с отрубленной головой. Восприятие впечатлений у нас, конечно, далеко не полноценное.
В церковь я пришла в шестом часу. Шел снег, деревья в вышине тихо, тихо толпились вокруг церкви, напоминали деревню, из полуоткрытой двери просачивался уютный, мирный розоватый свет, такой далекий от нашей бурной военной жизни. А среди тихих деревьев медленно плыл вверх стратостат.
Вернулась А.И. Иоаннисян, встречавшая Новый год у Веры Инбер. Пироги, водка и прочее, хлеб в изобилии.
Уже полтора года, как я не была на Аленушкиной могилке. Что-то там, уцелела ли она? Деточка моя родная, не покидай свою маму.
Если бы Алена была жива, я не была бы так одинока, она бы меня одну не оставила.
11 января. Никак не могу догнать свое сено. Дышло маячит передо мной. В Балтфлоте, который жаждет нашей работы, заминки с рабочими карточками. Т. е. не в Доме Балтфлота, а в главном бюро заборных книжек, у т. Трифонова. Я там была три раза, получила отказ и передала все дело Попову В.Б. Я вспоминала мои прошлогодние хождения туда же с хлопотами о Васиной первой категории. Какая разница в общей обстановке! Тогда за каждым углом стояла смерть, лежали или ехали мертвецы, другие тут же умирали на глазах. Сейчас сильных впечатлений нет. Еду в трамвае, давка, ругань. Слабые уже все умерли, сильных особенно тоже нет, но те, кто остался, стараются вытянуть эту зиму.
С 1-го я невероятно голодала и слабела. Я лишилась утренних каш, утром 400 гр. хлеба и на обед водяной жидкий суп и какая-нибудь каша граммов 150, 200. И все.
По-видимому, и вид у меня сделался аховый. (Ой как бьют зенитки, совсем близко, жутко.)
