И силы падали; все сильнее ощущаю недоедание, голод; все труднее и почти невозможно «перемещать внимание». Нет своих внутренних жиров, которые помогали в прошлом году. И кажется, что не хватит физических сил пережить эту зиму.
23 января – я ночевала у Натальи Васильевны – у нас в квартире вылетели почти все стекла. Бомба упала в дом 20 по Фурштатской. Ухнул мой уют. За ночь цветы замерзли. Скоро стекла заменили тонким картоном, положенным в несколько рядов, вмазали его, – но согреть комнату невозможно. Стала ночевать в столовой, а с 6 февраля перебралась на Петровский остров[1128]. У меня отдельная небольшая комнатка в два квадратных окна, в ясные дни залита солнцем с утра до вечера. Тихо, уютно, тепло. Маленькая, круглая печка; топлю ее сама, дров приносят вволю. Так бы сидеть, лежать, читать, что-то шить для успокоения нервов, писать, рисовать и никуда не ездить. Увы!
Пищи здесь не хватает, надо раздобывать что-то добавочное. Надо добывать, зарабатывать деньги. Дают только в 2 часа обед из двух блюд; сегодня, например, суп с лапшой, вкусный, густой, две полных тарелки, одна поварешка рисовой густой каши с изюмом. Это все на весь день. Утром и в 6 часов можно брать кипяток, варить на плите в кухне
Все ветеранки что-то продают; у старых актрис есть платья, деньги. У кого их нет, шьют, вышивают, спекулируют, крутятся, чтобы добывать себе крупу, масло и т. п.
У меня ни платья, ни денег. Я очень голодаю, мучительно. Не стоит об этом думать.
Вчера объявили по радио, очень торжественно, что всем группам населения прибавляют по 100 гр. хлеба: рабочим 600, служащим 500, иждивенцам и детям 400. Но здесь говорят, что Дома ветеранов эта прибавка не коснется. На рынке, этой бирже ценностей, хлеб сегодня упал в цене до 20 р. 100 гр., картошка 25 р. А вещи повысились в цене.
Актриса Парикова потерпела на этом сильный ущерб. Она скопила полтора кг хлеба, пошла сегодня на рынок продавать, – никто не хотел покупать, еле продала по 200 р. кг. Красноармейцы продают по 15 р.
Что было за это время? В 20-х числах января, в ленинские дни[1129], немцы начали усиленно нас бомбардировать, возобновились налеты, от которых мы отвыкли. С 23-го я ночевала у Натальи Васильевны, чтобы поработать при свете и в тепле (привезла свое белье). Первый вечер прошел спокойно. Завели патефон и Н.В., Машенька Филиппова и Верочка (племянница няни Лозинских) пустились в пляс – фокстрот, вальс, даже я провальсировала с М.Н. Бабуси пустились в пляс.
Вечером 24-го часов в 7 я прилегла и задремала; проснулась от сотрясения всего дома и страшного грохота. Фугасная бомба упала на Ординарной улице, пронизала шесть этажей, сделав огромную выбоину; дом горел трое суток. Наутро я пошла за хлебом. Улицы были полны пожарных машин, везде разбитые вдребезги окна.
Бармалеева и Ординарная полны дыма, мостовая – сплошные ледяные торосы. На выбитых окнах дымящегося дома сталактиты, огромные ледяные сосульки. И мороз в 28° с морозным туманом и инеем.
[Я прожила в Доме ветеранов сцены два месяца. Пока я там жила, на телефон приходилось ходить в будку сторожа на мосту, домашний был испорчен. В этой будке жила сторожиха, богобоязненная простая женщина средних лет.
«Скучно здесь очень, конечно, – рассказывала мне она. – Я бы не выдержала, ушла отсюда, если бы не красота кругом. Вы посмотрите: утром ли, днем ли, вечером все по-разному, снег сейчас розовый, потом лиловый».
Я заметила – никогда так остро люди не воспринимали природу, как в блокаду.]
28 февраля. Как все субъективно. Голубев А.А. был на концерте Юдиной 24-го, она замечательно играла Баха, Бетховена («Appassionata»). Голубев остался разочарован: «Я не мог видеть этих людей в пальто, валенках; ободранные люстры, Юдина плохо играет Шопена… больше не пойду в филармонию».
Его отталкивает то, что меня трогает. Холодно, голодно, и Юдина играет, отогревая руки у стоящей около нее на стуле электрической печки. А мы в шубах и валенках идем ее слушать и возвращаемся домой в кромешной темноте. Концертантке тоже не полагается никакого транспорта, она пешком идет в «Асторию».
Бедные, маленькие людишки, двадцать месяцев сидящие в блокаде, перенесшие все ужасы этого времени, имеют мужество, а главное, имеют желание слушать одухотворенную игру М.В. Преклоняться перед этим надо, а не быть шокированным.
Шла по Крестовскому мосту. У того берега на старой барже на поперечных высоких стойках из длинных бревен поставлен дом, бывший вагон с трубой, в три окошка. Он стоит как-то набекрень на юру, но из железной трубы идет дым, значит, там живут, греются, что-то варят. И этот домишко мне показался каким-то аллегорическим изображением нашей теперешней жизни. Жизнь quand même[1130], несмотря ни на что; жизнь на юру, голодная, холодная, среди людоедов и тупых бюрократов советской марки вроде Рачинского.
