7-го утром на Рождество неожиданно пришла ко мне Тамара Сергеевна Салтыкова, принесла: «Вам, – говорит, – продукты питания». И вынимает из сумки пакет с сушеными грибами, немного лапши, гороху, с фунт хлеба! Я встретила ее и Зою Лодий накануне в ДБФ[1122], и мой вид произвел на них, по-видимому, сильное впечатление. Как я ни протестовала, ничего не помогло. Тамара потом пришла 9-го и 10-го, вчера. Каждый раз приносила хлеба, затем какао, вчера чудную пшеничную кашу, сваренную на сале. Вчера я днем была в Доме Красной армии, интервьюировала Лузанова, пока он обедал. Меня увидала Тамара, которая там обедала с З.П., и устроила мне там обед. «Мы сыты, – сказала З.П., – у меня академический паек, у Тамары дополнительная карточка, вы уж позвольте вас питать, пока вы не устроитесь в Доме Балтфлота. У меня никого нет, так приятно заботиться о человеке, когда это ему необходимо».
Она права – мне это необходимо, т. к. я сильно ослабела. А в особенности внешне сдала. Когда Тамара была первый раз, 7-го, я послала Зое Петровне кусок очень красивой, голубой с золотым рисунком, парчи. Я была невероятно тронута. Хотелось сделать в ответ хоть маленькое удовольствие.
В тот же день, 7-го, я обедала и ночевала у Натальи Васильевны, которая презентовала мне бутылку рыбьего жира – подарок Сони Муромцевой. Одним словом, все взялись меня спасать. Пожалуй что, без этого я бы «загнулась».
Наталья Васильевна сдала две комнаты некоему Агапову, видному партийцу, простоватому и, кажется, добродушному, навела чистоту в его комнатах и надела чудесный старинный китайский халат.
Какой бы ни был мужчина, его общество вызывает в женщине, даже немолодой, кокетство. А Наталья Васильевна еще очень интересна.
Вечером часов в 9 началась тревога и длилась до 1 часа ночи. Но было сравнительно тихо. А вот с 6-го на 7-е было очень бурно. Бомба попала в Дворцовый мост, три дня его чинили, не знаю, готов ли сейчас.
Ночевка у Н.В. мне несколько испортила впечатление. Она мне приготовила постель, и когда я стала ложиться, я убедилась, что в этих простынях спали, по-видимому, все гости, они были далеко не первой свежести и пропитались человеческим запахом. Я зажмурилась и легла, стараясь не думать и не «обонять». Был второй час ночи, и я сильно устала. Правда, Н.В. дала мне бумазейный халатик, в который я и завернулась.
Как-то на днях в Союзе писателей был «писательский альманах». После обеда я пошла с Н.В. наверх; в красной гостиной несколько писателей прочли новые свои произведения. Вступительное слово сказала Вера Кетлинская. Хорошие стихи прочли Ольга Берггольц и Вл. Н. Лифшиц[1123]. У О. Берггольц хороший образ: женщина тащит огромное бревно, из которого торчат гвозди, и ей, автору, кажется оно крестом, несомым на Голгофу[1124]. Статью вроде доклада прочел Вс. Вишневский, прочел с обычным, по-видимому, для него пафосом, энергично, сжимая зубы, стуча и потрясая кулаком. Его бульдожье лицо становилось интересным. Груздев и другие читали рассказы или очерки о событиях на фронте скучно и бездарно.
Я забыла записать, что в самых первых числах января ко мне неожиданно после долгого перерыва явился Аксенов и привел своего товарища, Александра Васильевича Черкасова, в ведение которого меня и передал! Далась я им. Черкасов спросил меня: «Вы давно у нас сотрудничаете?» Excusez du peu![1125] Я опять мило объяснила, что толку от меня нет и не будет, веду кабинетную работу, ни с кем не вижусь. Черкасов обещал позвонить дней через пять и прийти с визитом. Даже спичек у них не оказалось, этого небольшого клока шерсти с паршивой собаки. С тех пор никто не звонил и не приходил, слава богу.
7 января я, едучи обедать к Наталье Васильевне, решила заехать на квартиру Жени Григорьевой, которая исчезла с моего горизонта и не ответила на письмо.
Умерла в августе от истощения. Ее соседка уверяла, что Женя могла бы лучше кормиться. Я же предполагаю, что она последнее от себя урывала, чтобы подкармливать внучку этой соседки, четырехлетнюю девочку, Женину крестницу.
Учились мы вместе у Александра Маковского. Женя хохотала безостановочно. Таланта у нее не было, была усидчивость.
Влюбилась в Плошинского, способного, но непутевого художника, должна была с ним бежать, чтобы обвенчаться, – строгие родители не дали бы согласия на этот брак. Плошинский на свидание не явился и женился на другой, нашей же сотоварке по школе, единственной внучке богатой бабушки. Женя замуж не вышла. Вероятно, эта измена убила ее.
15 января. Сегодня пошла с Невского перекрестка пешком. Трамваи были переполнены, был уже шестой час. Зашла в проходную Мариинской больницы, в бюро пропусков, где А. Гензель обещала оставить мне данную ей пьесу.
