Если московские барыни, уезжая из Москвы в 1812 году, оставляя насиженные дома на поток и разграбление, делали исторически правильное дело (не помню, кто это сказал, Л. Толстой или Ключевский)[1131], то, пожалуй, и наши бабы, домхозяйки, таская дрова, скалывая лед, отвозя своих мертвецов в морг, сажая огороды, ругаясь и огрызаясь, но не уезжая из Ленинграда, тоже поступали исторически правильно.
Жизнь – несмотря ни на что.
11 марта. Не знаю, откуда берутся силы. Вчера, например: переночевав в городе, с 7 часов складывала и зашивала посылки детям. По радио передавалось, что последний срок сдачи – 8-го, потом продлили до 9-го. Я узнала об этом очень поздно. Надо было собрать все, что возможно, найти сапоги. В понедельник 8-го З. Лодий снабдила меня целой массой хлеба, около 700 гр., я думаю. Они обе получили три рациона сразу, т. е. 2 кг 400 гр.
В тот же вечер я приобрела сапоги за 800 гр.; другие купила за 140 рублей. К 8-му ничего не было готово. Узнала, что отсрочено до 9-го. Целый день пересматривала свои и бабушкины вещи (да простит меня Бог) и так устала, что уже двинуться никуда не смогла. Совсем не смогла. Значит, вчера зашила посылки, повезла на санях по наполовину высохшей мостовой на Московский вокзал. Не приняли. Повезла назад, втащила сани с посылками по лестнице. Пошла к бутафору с намерением после ехать на Петровский остров. Вышла от него, почти темно, восьмой час; не хватило мужества путешествовать в такую даль. Осталась ночевать в своей бездомной квартире. Топилась печь. Анна Ивановна сварила мне кашу, напоила кофе. Сегодня в половине 10-го отправилась в гороно к некоему Ратнеру просить, чтобы приняли посылку. Нельзя. Я заплакала немножко нарочно и вообще старалась разжалобить. Меня поддерживала подошедшая гражданка в морской шинели, фельдшерица, пришедшая по льду с какого-то далекого форта за Кронштадтом. Посылала посылку внуку. Ратнер долго был непреклонен; проплакав полчаса вдвоем, мы его разжалобили, и он велел прийти на следующее утро к 9 часам. 12-го посылки приняли. Потом домой за куклами и тряпками, пообедала, переписывала ноты – и в ДКБФ[1132]. И уже потом на свой остров. Приехала около 6 часов. Пообедала, затопила печку, стирала носовые платки и шарф, и вот сейчас 9½ вечера, буду ложиться спать. По-моему, für eine alte Dame leiste ich sehr viel[1133].
А. Гензель оказалась страшной дрянью и склочницей. Надо выпустить спектакль и постараться от нее отделаться. Но занятно, когда человеческая сущность так быстро обнажается. Как будто чистишь мандарин.
14 марта. Перечитываю опять Евангелие от Матфея. VIII глава. Рассказ о бесах поразителен еще и своим окончанием: бесы изгнаны, больные исцелены, но жителям так жалко своих свиней, что они просят Иисуса покинуть их страну. Свиньи дороже всего.
Была у Марии Неслуховской. Очень много говорит, не ожидая реплик: «Война – классовая. В социалистической Германии земли всем хватит, тесно не будет».
17 апреля. Вышла вчера на набережную около 8 часов вечера с 12-й линии и остановилась. Весь противоположный берег Невы залит закатным солнцем. Окна сияют, как расплавленное золото. Верхний тамбур Исаакиевского собора переливается, как огонь маяка, больно глазам. Английская набережная[1134], Адмиралтейство, Зимний и дальше – все горит. Трамвай не шел, пошла пешком через Николаевский мост[1135]; закат догорел, набережные потускнели. Нева ходила ходуном и отливала синей сталью и голубым перламутром. А по зелено-голубоватому небу розовым пламенем горел разметавшийся костер легких облаков. Дух захватывает от этой красоты.
Но жуткий обстрел. Я долго не выходила из ДКБФ, не могла идти домой из-за бомбардировки, казалось, очень близкой.
Ночью налет. Уже вторая ночь такая. Первую я проспала, и тогда бомбы не сбрасывались в нашем районе, а вчера тревога началась около 10, мы все сошлись в ванной после первого сотрясения дома, т. е. брошенной где-нибудь неподалеку бомбы. Зенитки грохотали, бомбы где-то падали, потряхивая изредка и наш дом. Я захватила сковороду с горячими, поджаренными на сале сухарями, кофе, говорю: надо же доесть, пока не убили, обидно оставлять такие вкусные сухарики, на том свете о них пожалеешь. Ольга Андреевна страшно хохотала.
До чего утомительно чувствовать над собою – скоро будет уже два года – эту постоянно летающую над тобой, над мирным прекрасным городом слепую и бессмысленную смерть. Утомило и надоело.
Что сейчас делается, мы не знаем. Слухи такие: Гитлер сосредоточил большое количество дивизий под Ленинградом, эти налеты – отвод глаз, он производит переброску войск – откуда, куда?
Другие слухи: в Москве заседают англо-американцы, и Сталин сдает им в аренду Ленинград на 25 лет!!!?
Хрен редьки не слаще.
А с юга ни слуха ни духа!
