Дневник. Том 2 полностью

У меня такое отвращение к политике, что даже сейчас, когда

в самом деле необходимо принимать участие в голосовании,

я воздерживаюсь... Я был бы согласен прожить всю жизнь, так

и не проголосовав ни разу!

Четверг, 22 ноября.

«Набоб» — новая книга Доде: слишком заметное стремление

угодить вкусу широкой публики, слишком много разглагольство

ваний в духе добродетели, рассчитанных на то, чтобы читатель

255

принял описание уродств действительности, слишком большая

робость... Впоследствии самого Доде будет раздражать то, что

сегодня помогло ему добиться успеха.

Вторник, 18 декабря.

На обедах, продолжающих традицию «обедов у Маньи», те

перь полно новоиспеченных министров и героев дня, которых

распирает веселость и ликование от своего политического три

умфа, и я чувствую себя здесь побежденным, чувствую сыном

старой Франции, которая безвозвратно ушла, умерла.

Известный хулитель Эбрар, говоря о ходульной сентимен

тальности Доде в «Набобе», обозвал ее слюнтяйством.

Среда, 19 декабря.

Пелажи слегла в постель с обострением ревматизма. А я на

деялся, что она-то и закроет мне глаза. Неужели мне суждено

потерять и ее — эту бедную женщину, последнюю из тех, кто

был мне предан, и остаться одиноким, совсем одиноким на свете,

без друзей, без привязанностей? В эти беспросветно мрачные

дни я с тревогой спрашиваю по утрам у дочери Пелажи, как

провела больная ночь, а возвращаясь вечером домой, тотчас под

нимаюсь наверх, чтобы узнать, как провела она день. < . . . >

ГОД 1 8 7 8

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вот уже сорок лет я стараюсь говорить одну только правду

в романах, в исторических и других произведениях. Эта злопо

лучная страсть возбудила против моей особы столько ненависти

и гнева и послужила поводом к такому искаженному истолко

ванию моих записей, что в данное время, когда я уже стар,

болен, жажду одного лишь душевного покоя, я отступаю и пре

доставляю молодым высказывать впредь эту правду — молодым,

у которых горячая кровь и гибкие суставы.

В Дневнике, подобно моему, полная правда о людях, встре

ченных в жизни, складывается из приятной правды, которую

все охотно принимают, и правды неприятной, которую все реши

тельным образом отвергают. Так вот, в этом заключительном

томе я постараюсь, насколько мне удастся, преподносить лю

дям, схваченным на лету в моих зарисовках, только прият

ную правду, а иного рода правда — та, которую я называю пол

ной правдой, — будет обнародована лишь двадцать лет спустя

после моей смерти.

Эдмон де Гонкур.

Отейль, декабрь 1891 года *.

Этот том «Дневника Гонкуров» — последний, выпускаемый

мною при жизни.

Вторник, 22 января.

На нашем конце стола идет обсуждение — чем можно будет

заменить впоследствии тот поэтический, идеальный, чудесный

мир, ту крупинку фантастики, что дарит детству легенда о свя-

17

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

257

том или волшебная сказка. И вдруг Робен своим грубым тоном

закоренелого материалиста восклицает:

— А мы им дадим Гомера!

О нет, высокочтимый микрограф, песнь «Илиады» не скажет

так много детскому воображению, как простодушно-поэтическое

повествование старой женщины, кормилицы.

Среда, 23 января.

Флобер уверяет, что у всех духовных наследников Руссо,

у всех романтиков, нет четкого разграничения между добром

и злом, и, назвав Шатобриана, Жорж Санд, Сент-Бева, он, после

минутного раздумья, роняет: «Да и Ренан, в сущности, равно

душен к справедливому и несправедливому».

Понедельник,18 февраля.

История — поистине учебник разочарования: в ней дейст

вуют или плуты, или честные дураки.

Пятница, 5 апреля.

Сейчас всех обуяла страсть иметь свой салон, но не ради

удовольствия принимать общество, а ради выгоды, которую

можно из этого извлечь.

Суббота, 6 апреля.

< . . . > Предвижу, что в исторических науках скоро выйдет

словно из-под земли целое поколение, подобное поколению, под

нявшемуся в литературе, и начнет воссоздавать историю по мо

ему примеру. Да, несмотря на то что молодые ученые все еще

привержены к старине и к старым методам, я предвижу, что в

ближайшие годы даже выученики Палеографической школы

предадут забвению древние века, перейдут к новым временам и

с помощью сохранившихся документов примутся воскрешать ве

ликих людей недавнего прошлого, которое, в отличие от древ

ности, еще можно заставить ожить в историческом повество

вании.

Четверг, 11 апреля.

В вагоне железной дороги я подслушал обрывки любопыт

ного разговора между безногим калекой, девушкой на костылях

и старой женщиной в наглазниках с синими стеклами.

Старая женщина, рассказывая о своем больном муже, жало

валась, что ей вот уже три месяца приходится спать на соломен-

258

ной плетенке, а муж упорно не желает показаться врачам, ут

верждая, что они не в силах выгнать болезнь, которая у него

засела внутри. При этом она вся скрючилась и, изобразив душе

раздирающий кашель, добавила: «Так-то всю ночь... А когда не