Дневник. Том 2 полностью

сможет больше отхаркивать, тут ему и конец...»

Говорилось о каком-то приюте, наподобие лепрозория, в од

ном из предместий, где они жили вместе с другими калеками и

куда один старик, дедушка Ромен, за вознаграждение в одно су

ходит стелить постель тем, кто уже не в силах вставать. Речь

шла также, как ни странно, о каких-то работах, которые выпол

няют эти люди, уже почти не владеющие руками и ногами.

И у этих-то калек, одетых в полинялые, перехваченные ве

ревками тряпки, у этих представителей какой-то огромной об

щины отщепенцев, отверженных, оборванцев, — не только не на

блюдалось печали или отчаяния, но, напротив, среди них царило

шутливое настроение, и они даже подтрунивали друг над

другом.

Все в наше время огорчает меня: мало того что сейчас в моей

стране республиканский режим, вдобавок еще стал власти

телем дум Вольтер, это историк, подхватывающий приказы го

сударственных канцелярий, низкий льстец придворных куртиза

нок, мастер играть на чувствительности читающей публики, лов

кий подделыватель событий своего времени, бездарный автор

шаблонных трагедий, сочинитель «Девственницы» — этого об

разца поэзии для коммивояжеров, этот ученый, которого я не

навижу так же сильно, как люблю Дидро.

Воскресенье, 14 апреля.

Мы говорим о том как много радости доставляет вера в

себя — слепая, безрассудная, ребяческая. И тут Золя вспоми

нает о Курбе — зайдя к нему однажды, он увидел, что тот стоит,

замерев на месте перед своей картиной, громко смеется и,

поглаживая бороду, повторяет: «До чего ж забавная картина!»

А выражение забавная в устах этого Йорданса наших дней озна

чало блистательная.

Вторник, 23 апреля.

Пусть критики превозносят Золя сколько им угодно, а все

же предтечами нового, утонченно-нервного мироощущения оста

немся мы с братом.

17*

259

Вторник, 30 апреля.

На рисунках Домье буржуазная действительность приобре

тает такое сгущенное выражение, что порой граничит с фанта

стикой.

В ресторане Бребана, превращенном ныне как бы в мини

стерскую переднюю, я слышу ползущий повсюду шепоток: одни

просят о теплых местечках для себя и близких, другие их обна

деживают. Да, в наши дни литература, искусство, наука — все

умолкает перед грубым голосом политики, а ее самые прослав

ленные глашатаи — братья Лиувиль; в них с предельной пол

нотой воплотился тип современного мелкотравчатого политиче

ского деятеля.

Вторник, 7 мая.

Меня всегда поражало следующее: люди, наделенные вооб

ражением, творцы, лишены острого художественного чутья в

искусстве, взгляда, подмечающего пластическую красоту; у тех

же, кто этим обладает, нет ни выдумки, ни творческого дара.

Они — всего только критики.

Четверг, 9 мая.

Сегодня вечером мы трое — Флобер, Золя и я — даем обед

в честь молодых писателей, реалистов, натуристов, натурали

стов, которые в прошлом году устраивали для нас торжествен

ный пир.

В одиннадцать часов Золя покидает нашу компанию и от

правляется в Пале-Рояль узнавать, каков сбор за «Бутон

розы» *. Вот он уже и превращается в Деннери.

Пятница, 17 мая.

Обедаем у Шарпантье, своей Пятеркой, как нас называют.

Госпожа Золя сегодня, пожалуй, слишком раздражена и по

хожа на тощую женщину из простонародья. Золя, пожалуй,

слишком много говорит о своей пьесе и, по его словам, даже

доволен, что она провалилась: «Я чувствую себя помолодев

шим... Словно мне двадцать лет... После успеха «Западни» я не

сколько обмяк... А между тем всю вереницу задуманных мной

романов можно создать, как мне кажется, лишь в пылу борьбы

и негодования».

Реалисты, мои собратья, в сущности, становятся весьма смеш

ными. Шел разговор о бале у Чернучи. Золя сказал, что он

260

устал, и явно не хотел туда идти; тогда его жена заявила: «При

дется пойти мне... надо сделать кое-какие заметки».

Наблюдения, которые делаешь непроизвольно, почти что про

тив своего желания, — это я понимаю; но наблюдения, для кото

рых надо являться в свое министерство, — нет уж, благодарю

покорно!

Понедельник, 27 мая.

Сегодня я обедаю дома; в гостях у меня Доде с женою, —

она на сносях, того и гляди, родит тут же за столом.

Доде посвящает меня в замысел своей новой книги «Короли

в изгнании». Замысел действительно хорош, он дает возмож

ность показать действительность в поэтическом и ироническом

освещении. Некоего сторонника старого режима, сына демо

крата, хотят сделать королевским наставником, и за ним, в го

стиницу в Латинском квартале, заселенную студентами, где по

лестницам слоняются девки в стоптанных туфлях, приходят два

монаха-францисканца. Эта сценка *, при тонкости выполнения,

будет отмечена живым духом современности.

Внезапно Доде останавливается, затем добавляет: «Но вот в

чем беда... Вы меня несколько смутили. Да, вы, а также Фло

бер и моя жена... Я не стилист, да, да, это бесспорно... Люди,

родившиеся за Луарой, не умеют крепко делать французскую

прозу... Я, в сущности, фантазер... Если бы не вы, я ничуть не

заботился бы об этом чертовом языке. Я бы с легкостью вына

шивал и давал жизнь замыслам, которыми полна моя голова».