С материалами было трудно. По установленным ценам ничего нельзя было достать. Приходилось многое покупать по взвинченным рыночным. Управляющим делами Отдела театров и зрелищ был Петр Петрович Крючков. В ту пору это был миловидный стройный молодой человек лет 20, с волнистыми каштановыми волосами, синими глазами, жемчужными зубами и нежным румянцем. Я приходила к нему с просьбой отпустить нам столько-то аршин миткаля (у отдела были склады).
– Зачем вам миткаль? Вас пять женщин, режьте свои юбки, – отвечает Крючков. Я ухожу, но не теряю надежды.
На следующий день тот же ответ. На третий день Крючков берет мое заявление.
– Харашо, харашо (с ударением почему-то на а), – и пишет распоряжение выдать мне требуемое количество миткаля. И так всегда. Надо было только запастись терпением и упорством.
В начале 30-х годов Алексей Николаевич Толстой гостил у А.М. Горького в Сорренто и привез оттуда много фотографий домашнего окружения Алексея Максимовича. На всех фото был и Крючков, в то время личный секретарь Горького. Узнать его было невозможно. От былой стройности и миловидности не осталось и следа. Опухшее, одутловатое лицо с крошечными заплывшими щелками глаз.
12 апреля 1919 года мы дали свой первый спектакль в бывшем театре Елисеева, как тогда называлось помещение, занимаемое теперь Театром комедии, и куда той весной перекочевала студия. Как мы волновались – легко себе представить. Спектакль был обставлен хорошо, прошел гладко. Музыкальные номера исполнял квинтет. Очень хорошо звучала музыка к «Вертепу». М.А. Кузмин однажды сказал: «У меня не музыка, а музычка, но в ней есть свой яд». У него были прелестные песенки, оперетты «Возвращение Одиссея», «Куранты любви», «Венецианские безумцы» и превосходная вокальная сюита «Города» (Углич, Москва, Петербург). Мало кто знал ее, и судьба ее мне, к сожалению, неизвестна[984].
Однажды на наш спектакль пришел Таиров вместе со своим актером С., который увлекался куклами. С. долго жал мне руку и благодарил за то, что я завоевала куклам право гражданства.
Мы играли на Невском до 20-х чисел июня (1919), когда встал вопрос о нашем переезде в Народный дом. Этот переезд очень пугал меня: было страшно затеряться среди веселых кресел, вертящихся колес и американских гор, превратиться в очередной аттракцион; ведь мы еще еле-еле становились на ноги, и казалось, не выплыть нам в таком окружении. Но Н.В. Петров утешал меня: «Если у театра есть жизнеспособность, вы и в Народном доме выплывете».
Не потонул театр ни в Народном доме, ни во многих еще более опасных водоворотах.
При переезде нам пришлось расстаться с квинтетом, у нас остался только рояль. Нам отвели в саду летнее помещение, нечто вроде длинного сарая с невысокой эстрадой для сцены, и снабдили всем необходимым:
«26. VI.19. Зав. хозяйственной частью т. Либину. Художественная часть отдела просит вас в срочном порядке о выдаче Кукольному театру 150 аршин старого холста, 30 аршин миткаля, гвоздей, досок, брусков, проволоки, английской веревки, ниток и булавок. Кроме того, откомандировать для Кукольного театра плотника и портниху, а если таковых не имеется, разрешить Кукольному театру нанять нужных людей для дела самостоятельно».
Наш театр имел очень большой успех как у детей, так и у взрослых. Весело было смотреть на длинные очереди у нашей кассы. Дело было невиданное – настоящий кукольный театр. Я объединила всех дивертисментных кукол, доставшихся нам от старых профессионалов, в самостоятельное цирковое представление, добавив к ним слона и лошадь. Текст написал К.Э. Гибшман, известный эстрадный актер и блестящий конферансье, – текст веселый, доходчивый, в чуть раешном стиле. Гибшман приходил к нам в театр и тут же иллюстрировал свой текст танцами и пением, которые мы прилежно переводили на кукольный язык. До сих пор весело вспоминать нашу совместную работу с остроумнейшим, полным юмора, обаятельным Константином Эдуардовичем. Он приплясывал, напевал свои песенки, пианист записывал их на лету, и мы быстро поставили «Цирк». Спектакль имел громадный успех. Многие трюки были для зрителей непостижимы.
