Председатель комиссии, рассматривавшей заявление, старый актер б[ывшего] Александринского театра Б., был искренне возмущен желанием кукловодов именоваться артистами. Он признавал их только техниками. Другой член комиссии, бутафор Мариинского театра Осипов, подмигивал нам, призывая к терпению. Он утверждал, что Б. в глубине души признает артистами только актеров Александринского театра, вернее, «Александровского», как старые актеры, вроде Н.П. Шаповаленко, называли свой театр. Но в конце концов мы все же переупрямили этого упрямца.
Зимой [19]19 – [19]20 года у нас была построена стационарная, очень большая и глубокая сцена по проекту архитектора С.С. Некрасова. Над сценой были сделаны выступы, нары на кронштейнах. Лежащий на них кукловод мог выводить марионетку с переднего плана. Такое устройство очень расширяло постановочные возможности. Марионетка играла теперь не только «у воды» и по горизонтали, она могла переходить на передний план, обыгрывать весь планшет. Впоследствии мы убедились, что эта сцена слишком громоздка и лишает театр его главного преимущества – портативности. Да кроме того, лежа на нарах, было очень неудобно и утомительно работать – затекала голова.
Много позже, в 1928 году, когда был приобретен большой опыт, Елена Александровна Янсон-Манизер сконструировала очень удобную сцену для кукольного кружка, которым руководила в Доме учителя. В этой сцене был расширенный разборный планшет со вставными боковыми тропами.
В театре приходилось сталкиваться с большими недоделками и трудностями, но театр был на государственном бюджете и существовал театральный коллектив, а это много значит.
Но домашний быт тех лет – это ни в сказке сказать, ни пером описать; особенно трудно было семейным, с маленькими детьми: ни дров, ни молока, ни мяса, ни масла, какие-то хлопкожиры и жировары. Выручала изредка маханина (как тогда называли конину) в татарских мясных, но они встречались редко. А когда разыскивать продукты? Ведь целый день был занят театром. У нас была большая квартира в четыре комнаты (метраж тогда не исчислялся). Ютились мы в детской. Сыну в [19]19 году минуло 4 года. Осенью он заболел ползучим воспалением легких, простудившись в детском саду, и проболел два месяца.
Кухонные столы, полки, табуреты, ящики от комодов были уже сожжены. И тут добрые люди надоумили нас: в таком-то доме на Садовой есть лавчонка, где торгуют резиновыми подошвами и набойками. Надо знать пароль, и у вас будут дрова. Все произошло как по писаному, и в мой выходной день нам привезли воз дров. Счастье наше было безмерно. Мы жили на четвертом этаже, а кухня была в пятом, из парадной вела туда лестница. Дома никого не было. Я одна, сгоряча, перенесла весь этот воз на пятый этаж, мечтая, как я затоплю печь. Среди дров были и тонкие длинные жерди, были толстые столбы метра в полтора длины. Перетащила, нарубила и затопила печь.
Но, как видно, надорвала свои силы – некоторое время я не могла поднять даже ведра воды. Водопровод-то не действовал, за водой приходилось ходить в один из подвалов во дворе. Там находился водомер, и рядом из трубы текла вода. Кругом стояли большие лужи, к заветному крану надо было подходить по дощечке, обледенелой и скользкой. По воду ходить следовало или рано утром, или поздно вечером с лампой.
Когда начинаешь вспоминать то далекое время, за длинной вереницей лет встают в памяти образы людей, не нашедших дороги и выхваченных вихрем новой жизни, людей, которых насмерть испугал бурный поток творческой энергии народа. Про них Есенин очень верно сказал:
По дороге в Народный дом, по утрам, я некоторое время встречала в конце Невского, у Штаба, торопливо идущего опустив голову небольшого человека лет 45, в темной крылатке на покатых круглых плечах, в котелке. Круглое, слегка отекшее, бледно-восковое лицо. Он торопится, смотрит на встречных исподлобья, а в его круглых темно-карих глазах застыл беспредельный ужас. Забыть эти глаза невозможно.
Мне казалось, что он, вероятно, мелкий чиновник; может быть, у него были кое-какие сбережения.
Революция выбила его из седла, сбережения пошли прахом, а тут еще и голод, и холод, непонятная жизнь. Им овладел невыносимый, мучительный страх. Я замечала при каждой встрече, что глаза смотрят все испуганнее, лицо становится все более желто-восковым. Потом я перестала его встречать. Вероятно, он умер.
В моей памяти сохранилось много таких промелькнувших образов с изнуренными восковыми лицами и испуганными до ужаса глазами.
В нашем доме на Канонерской появилась в 1918 или [19]19 году графиня Бреверн де ла Гарди, бывшая фрейлина вдовствующей императрицы. Она поселилась на одной площадке с нами, в квартире молодой женщины, которая недавно овдовела и уехала с маленьким сыном в более хлебные места.
