Во время спектакля я обычно сидела в публике, чтобы отмечать погрешности игры и слушать отзывы. Бывали курьезы. Как-то ко мне обратилась моя соседка, гражданка в шляпе: «Я понимаю, это большие куклы, – сказала она. – Но жонглер? Жонглер, конечно, человек. Кукла так работать не может». И была потрясена, когда я стала уверять, что жонглер тоже кукла. Благодаря пропорциям сцены марионетки казались очень большими. Некоторым цирковым трюкам мы учились по куклам старых профессионалов. К ним принадлежал и жонглер. Но многие номера мы изобретали сами. Например, сложный и хитроумный номер канатоходки (который, по словам Елены Александровны Янсон, являлся моим изобретением), ваги для зверей, для парных танцоров и т. д. Эта постановка легла в основу всех последующих цирковых представлений в театрах марионеток. Цирковую лошадь, серую «в яблоках», сделала Елизавета Сергеевна Кругликова и очень забавно расписала ее. Лошадь была в буквальном смысле в румяных яблочках с листиками у черешка. Эта невиданная масть веселила как детей, так и нас самих.
Но одеть цирковых актеров было не так-то просто. У меня сохранилось письмо художника Бонди. Юрий Михайлович посылает мне нераскрашенный рисунок костюма для «Цирка» и спрашивает, есть ли у нас анилиновые краски и какие цвета. «А если красок нет, не лучше ли шить костюмы из цветных тряпочек?» И мы усердно собирали шелковые, бархатные и парчовые обрезки, кусочки газа, тюля. Ведь не оденешь балерину в миткаль.
16 июля 1919 года в газете «Жизнь искусства» была коротенькая статья «В кукольном театре»: «13 июля Кукольный театр поставил новую пьесу-сценарий К.Э. Гибшмана “Цирк”. Перед зрителем проходят все обычные персонажи цирка, начиная от директора (он же конферансье), малолетней наездницы мисс Арабеллы, жонглеров-соперников, плясуньи на “туго натянутом канате”, карликов, клоунов, акробатов на трапеции и кончая, наконец, русским комическим дуэтом с танцами, частушками и прибаутками. Программа смотрится легко и с интересом, особенно молодой аудиторией… Все три серии театр был переполнен». Как же было нам не радоваться всей душой на наше новорожденное дитя!
Театр заинтересовал общественность. В августе 1919 года в «Жизни искусства» появляется очерк Вл. Лачинова о марионетках на Западе, о том интересе, который проявили к кукольному театру такие писатели, как Лесаж, Гете, Гофман и др. Очерк начинается словами: «С успехом действующий ныне в Петербурге Кукольный театр еще раз подтверждает, насколько эти представления дороги сердцу и профанов, и знатоков»[985].
Интересовался театром и Константин Державин. Он писал весной [19]20 года о «Смысле Кукольного театра»[986].
Весной и летом в наш коллектив вошли Валентина Васильевна Янкова и Евгений Иванович Грейнер. Надо сказать, что все первые годы существования театра марионеток за кукол читали актеры и актрисы. Невропасты (кукловоды) были еще слишком неопытны, игра марионетки требовала такого напряженного внимания, что было не до текста и надо было еще поработать над постановкой голоса, читкой. Одними из первых чтиц были опытная актриса Некрасова-Колчинская, имевшая в прошлом свою труппу, и Маргарита Георгиевна Чарина-Угельская.
В то лето шел внутренний ремонт Оперного театра Народного дома под руководством Владимира Алексеевича Щуко. Как-то раз Мария Федоровна Андреева повела меня осматривать зрительный зал этого театра и рассказала, что какие-то приезжие не то из Москвы, не то из-за границы, я не помню, упрекнули ее за излишнюю «аристократичность» отделки зрительного зала. «Вы правы, – ответила она, – я готовлю театр для аристократии нашего времени – для рабочих, для трудящихся. Они это заслужили, они этого достойны».
В то время у петроградцев была еще особая нагрузка: дворники и швейцары были упразднены, их заменяли жильцы. Однажды в ночную смену я дежурила с моей приятельницей, жилицей того же дома. Дежурили всегда по двое, для устрашения грабителей, которых, кстати сказать, как будто и не было. Мы сидели на складных стульях у ворот. Раздавался отдаленный грохот пушек. Наступал Юденич. Город был объявлен на военном положении, кое-где готовились баррикады. Но и тогда, и во время блокады Ленинграда в [19]41 – [19]44 годах я была твердо уверена, что враг не войдет в Ленинград, – сомнений у меня не было.
Для хождения по Петрограду в ночное время у нас, как и у всех артистов, были пропуска.
Слово «артисты» напоминает мне, с каким трудом мы добились признания, что наша деятельность – артистическая.
Насколько наше дело было ново, можно судить по тем трудностям, которые возникли, когда кукловоды захотели сделаться членами Союза работников искусств.
