«Милостивый государь! Мистер Чемберлен поручил мне известить вас, что ваше письмо, заключающее копию памфлета, им получено и что ему чрезвычайно интересно было узнать, что молодая радикальная партия, как и старые тори, восстает против его реформы… Во время молодости м-ра Чемберлена о тори было распространено мнение, что они ничего не забывают и ничему не научаются. Теперь этого древнего лозунга придерживаются радикалы. Но ведь не трудно доказать даже до окончания распри по поводу фискальной политики, что перемены, происшедшие с того времени, как были произнесены указанные в памфлете речи Чемберлена, вполне оправдывают изменение его политики. С этими обстоятельствами нужно было непременно считаться. Примите и пр.»...
Я не говорю, насколько убедительно это письмо для защиты вечного Чемберленова лозунга: «Держи нос по ветру». Меня также не интересует, правильно ли был поставлен вопрос, я указываю только на принцип, поскольку он отражается на общественном укладе англичан.
Был только что на сионистском митинге в Ист-Энде. Делегаты, вернувшиеся из Базеля, давали там отчет о своих впечатлениях. Никогда и нигде не видал я такого восторга, каким сопровождались сло-
Корреспонденции из Лондона ва Зангвиля, что Палестина
впервые за 18 веков стоит так близко к еврейской нации. — Только мирный политический путь, а не кровавая дорога милитаризма приведет нас в Палестину, — сказал Зангвиль, и рукоплескания многотысячной толпы на долгое время задержали его дальнейшую речь. На конгресс Зангвиль смотрит, как на подготовительный парламент. По его мнению, сионизм теперь — после сношений с великими державами — поднял евреев на такую высоту, с которой они уже не упадут. Закончился митинг благодарностью Англии — «этому испытанному другу евреев». Митинг значительно приподнял настроение Ист-Энда.
5
Лондон (От нашего корреспондента) 2 (15) сентября
«Странная вещь, непонятная вещь!»
Когда пошехонский человек думает о безостановочном шествии прогресса, о смелых завоеваниях разума, об умирании злых предрассудков — и о прочих столь же сладостных предметах, — в его представлении встает один величавый образ, имя которому — Англия.
Ему отрадно верить, что где-то там, за морем, далеко-далеко, есть такое учреждение, такой зеленый остров, где уже все «это» достигнуто, превзойдено, где даже собакам говорят «вы», где полисмены позабыли про необходимость «тащить и не пущать», где — и это почему- то особенно радует пошехонца — даже извозчики читают газету…
Колыхни хоть один пунктик этой веры — и пошехонец навек станет твоим врагом: уж очень приятны были его мысли.
Не покушаясь на его гнев, вы не можете указать ему хотя бы на то обстоятельство, что в газете извозчик читает исключительно крике- товые новости и что передовица его газеты написана на вечную ве- личковскую тему:
— В зубы тому, кто не англичанин!
Или, например, на то, что нет в мире большего консерватора, большего противника всех реформ, всех перемен, какой бы сферы они ни касались, чем именно этот обитатель зеленого острова.
А между тем эта страсть ко всему старому, солидному, основательному — раньше всего бросается в глаза при знакомстве с Булем.
Нет, например, в Лондоне ни одной двери, где бы не было молотка. Под каждым же молотком табличка: просят позвонить. Стало быть, молоток не нужен. Зачем же он? А вот если вы зайдете в Британский музей, вы увидите, что во времена Вильгельма Завоевателя римляне научили саксов привешивать такие молотки. Значит, просто из уважения к традиции — все они обзаводятся этой ненужностью.
Или вот еще: когда-то, во времена католичества, когда англичане еще признавали посты, по пятницам они принуждены были есть рыбу. Но теперь — зачем же теперь нет ни одной англий- 1903
ской хозяйки, которая бы не подала в пятницу к столу заодно с ростбифом — еще и dish of fish?[130] Это опять-таки любовь к старине, хотя бы и отвергнутой, и презренной, и тяжелой.
Стоит любому торговцу выставить у себя в окне обыкновеннейший, скажем, горшок и объявить, что этот горшок существовал еще во времена королевы Анны, — и англичанин не пожалеет своих фунтов, чтобы водворить его в своей квартире. Новая же мебель, modern style — вызывает у него только презрительную улыбку: несолидно, легкомысленно.
Все: устройство квартир, расстановка мебели, камины, узенькие, неудобные окна — все это было точно таким же и в Шекспировы времена, и в Диккенсовы, и все это будет, несомненно, когда внуки их внуков основательно и солидно сгниют на близлежащих cemetery131.
Для пошехонца — новое и хорошее всегда синонимы. Всякой перемене пошехонец рад, ибо какова б она ни была — она все же к лучшему. Хуже ему быть не может…
Обитатель зеленого острова — всегда крайне подозрителен при введении реформ. Ярлычок — «новая» — для него не рекомендация. Стоять за новое — здесь нет в его глазах ничего этически ценного. Для англичанина это не подвиг…
Конечно, этому легко подыскать объяснение. Но пошехонцу от этого не легче…
Возьмите среднего англичанина.
