Среди судорожной, изматывающей жизни огромного города — как сумел он остаться таким спокойным, таким душевно здоровым, таким уравновешенным?
Как умудрился он избегнуть самоедства, гамлетизма, душевной сложности, как умудрился он в вечном тумане фабричных труб сохранить любовь к природе — к цветочкам, к животным, к деревьям?
Пойдите-ка в Hyde-Park — вы всегда найдете там несколько десятков хмурых джентльменов с косою саженью в плечах, занимающихся глядением на маленьких утят, хлюпающихся в речке. Каждый из них покинул контору и специально пришел сюда — умиляться часок-другой — пейзажем, утятами, гуляющими детьми.
Чеховщины они не понимают, не любят и совершенно чуждаются. Их простая душевная организация требует событий, фабулы, действия, — а «самоуглубление» кажется им пустячным, нестоящим делом.
Больше всех человеческих добродетелей эти первобытные люди в цилиндрах ценят силу, ловкость, храбрость — первое доказательство их культурной девственности и нетронутости.
Корреспонденции из Лондона Ибо культура, выдвинув
суррогат этих качеств в виде пара, электричества, пороха, — совершенно устранила некогда присущий им плюс общественного одобрения.
При современных успехах культуры — сохранить докультурную психику, — согласитесь, что для этого нужно иметь просто трогательную любовь к сохранению, к остановке, к консерватизму.
Но похвалит ли такой консерватизм кн. Мещерский — это еще вопрос.
6
В ЗАЩИТУ
Лондон (От нашего корреспондента) 16 (29) сентября
Несколько дней назад в «Daily News» — газете свободомыслящей и прогрессивной — была напечатана крайне энергическая передовица, требующая ограничений свободного слова.
Меня это очень удивило, но удивительнее всего было то, что передовица эта не показалась никому удивительной.
Англичане признали ее в порядке вещей.
Дело в том, что в этой передовице указывалась необходимость изъять из обращения книгу, на страницах которой были —
.такие дерзкие места, Что оскорбилась чья-то честь И омрачилась красота.
Дерзкие места — касались отношений мужчины и женщины. А для англичанина нет ничего ужаснее этого. Он разрешил себе свободу во всем. Он выходит на перекресток и громко богохульствует — это ничего. Он рисует карикатуры на своего короля, он изображает всемогущего премьера то в виде собаки, то в виде попугая, то в виде обезьяны — и это ничего. Он печатает толстейшие томы, где ниспровергается государство, собственность, церковь — и это ничего. Но если бы он осмелился намекнуть, что любовь возможна и без аналоя, — его бы прокляли, от него бы отвернулись, фамилия его стала бы непристойностью и, позабыв всякие привилегии свободного слова, самые либеральные люди завопили бы: ату его!
Вот несколько фактов такого сорта:
Англичане не знают Байрона. Трудно достать такое издание, где был бы Дон Жуан. На обложке напечатано complete edition — полное издание, — а в оглавлении Дон Жуана хоть и не ищи.
Приезжала сюда французская труппа, хотела ставить «Монну Ванну»*. Не позволили. — «Может быть, она врет мужу, что Принчи- валле только поцеловал ее в лоб», — сказали здесь, и 1903
труппа уехала ни с чем.
Ходил я смотреть на здешней сцене толстовское «Воскресение». Но никакого воскресения не увидал, а увидал черт знает что. Издевательство над Толстым, патока сентиментальностей, крикливая мелодрама — которую у нас и на Молдаванке не поставили бы, — здесь приводит в умиление всех этих благочинных, но плоскогрудых мисс; начать с того, что Катюша здесь не падшая женщина, а очень чистенькая швейка, благодаря чему Нехлюдов оказывается совершенно ни при чем, и «воскресать» ему было совсем незачем.
Ибсеновских «привидений» вы не найдете здесь даже на немецком языке; о Ницше здесь вряд ли что-нибудь слыхали; родильный приют лондонцы называют хирургическим убежищем; издатели журналов объявляют на афишах, что их издания гарантированы от всего «безнравственного», и т. д. до бесконечности, до отупения, до ханжества…
Книга, на которую обрушивается с требованиями изъятья «Daily News», — глупая, неинтересная, никому не нужная книга.
В ней рассказывается, как некоторая девушка, любя некоторого юношу, переоделась в мужское платье, дабы следовать за ним во всех его нескладных приключениях.
Англичанин находит слишком опасным для нравственности — образ девушки в брюках. И вопиет по этому случаю о спасении отечества.
У нас не так. Конечно, наши русские писатели — эти высоколо- бые люди с хмурыми глазами — тоже не любили расслабляющих, клубничных подробностей. Им не до этого было. С тех пор как на сцену выступил разночинец, всякие фривольности пушкинских преданий пришлось убрать. Всем стало понятно, что «клубничка» — достояние барина, крепостника, что, напав на «клубничку» — мы станем в отрицательные отношения и к самому барству, — отсюда тот аскетизм, та суровость, воздержанность, — которою отличались наши ратоборцы с крепостничеством.
Вот почему клубничка была только у Авсеенко, у Болеслава Мар- кевича и у прочих великосветских паркетных литераторов. Так называемый нигилист — был в этом отношении скромнее институтки.
