Первое, что бросается в глаза, когда вы попадаете под купол величайшего в мире книгохранилища, — это почти полное отсутствие женщин. Все цилиндры, сюртуки, галстухи. Вот набрели, наконец, на одну «дочь Альбиона». Но посмотрите, что она делает. Перед нею альбом пестрых узоров, и она срисовывает оттуда их на полотно одной из своих прошвочек, салфеточек и т. д.
Вот другая. И она здесь не ради чтения. Рядом с ней сидит бритый священник. Он пишет какую-то диссертацию на обычные здесь темы:
Можно ли на удочку поймать Левиафана?
Сколько дней бродит душа в райском преддверьи?
Зачем грешники будут помещены на левой стороне Божьего престола, а безгрешные — на правой? Почему не наоборот?
Тысячи таких книг наполняют здесь рынок. И этот священник, несомненно, пишет еще одну такую. Девица же при нем для того, чтобы отыскивать в каталогах нужные ему сочинения, чтобы перепи-
Корреспонденции из Лондона сывать ему цитаты, чтобы чинить ему перья (здесь они гусиные). Ясно, что без этого мужчины она даже и не заглянула бы сюда.
Вот еще… Но у нее русские книги. У другой немецкие, французские — все это народ пришлый и в счет, конечно, не идут.
Итак, все душевные силы уходят у них на house holding, на хозяйство.
Здесь они баснословно деспотичны. Они будут вас презирать до бесконечности, ежели вы вместо ножа для рыбы возьмете тот, что полагается для мяса. Вы окончательно пропали в ее мнении, если у вас нет приходорасходной книги. В моей комнате я как-то распорядился снять занавеси, которые мешали мне. Хозяйка чуть не со слезами умоляла меня не делать этого. «Здесь меня засмеет весь город», — говорила она.
Мои русские приятели, интеллигентная, барская семья, поселились здесь довольно на широкую ногу, но во избежание пыли и неуютности — занавесей не завели.
Тогда их ящик для писем стал переполняться посланиями, вроде следующих:
Если у вас нет денег, чтобы завести себе человеческую обстановку, обратитесь в комитет пособия бедным.
И подпись: Ваша благожелательная соседка.
Даже и понять не могут, как это можно, имея деньги, истратить их не на занавеси.
Одна супруга врача, моя знакомая по пансиону, спрашивала меня про моего соседа, известного русского профессора:
Скажите, он получил какое-нибудь образование?
Еще бы! Его научные произведения знает вся Россия. Они переведены почти на все языки…
Как же это он не знает еще, что вечером к обеду нужно надевать фрак и белый галстух, а не тот пиджак, в котором он появляется и к завтраку, и к чаю?..
Если бы я не знал, что это Англия, я подумал бы, что это Китайская империя, так велик здесь деспотизм общественного мнения, заправилами которого, конечно, всецело являются женщины.
9
БРИТАНСКИЙ МУЗЕЙ
Лондон (От нашего корреспондента) 17 октября (1 ноября)
Не бойтесь, читатель, я не стану говорить об ассирийских древностях. Их здесь, правда, много, — но для меня, профана, ничего в них особенного нет. Древности как древности: пыльные, потрескавшиеся, с табличками и нумерочками. Смотришь на них, восторгаешься для приличия, а в душе говоришь:
Все это я уже где-то когда-то видел. 1903
Слишком уж много здесь разных редкостей. А известно, что редкость, имеющаяся в обильном количестве, — перестает быть редкостью.
Есть в Британском музее нечто более ценное, редкостное, что должно вызвать у вас крик удивления и восторга, далеко превосходящий все прежние ваши междометья!
Вещь эта невелика и неказиста. В общих каталогах она даже и не отмечена. Искать ее нужно долго и прилежно, но тем-то она и редкостнее, тем и дороже.
Вот ее небольшая табличка. Читайте:
«Tcharka».
Надеюсь, я не должен переводить вам это английское слово, тем более, что оно вовсе и не английское. Табличка прикреплена к серебряной рюмке, и могу смело сказать, что эта рюмка — вот и все, чем в Британском музее представлена моя родина.
Музей, который должен наглядно показать высоту культурного творчества данного народа, степень его духовного расцвета, все, к чему этот народ дошел ценою своего гения, ценою крови, слез и страданий, все, что шаг за шагом удалось ему отвоевать у природы, — этот музей в отделе «Россия» — выставляет чарку — и больше ничего.
Готентоты, папуасы, негритосы, — каждая их ниточка под стеклом, и этих ниточек столько, что всякий европеец может об их жизни составить самое точное и подробное представление. Весь папуас от колыбели до могилы — у него как на ладони. Но если он спросит, что же делается в той большой стране, которая дала ему Толстого и Достоевского, — то неужели ему, кроме нашего пьянства, и отметить больше нечего?
Ну, а какие же у них нравы, обычаи? — спросит он.
На это ему нужно будет ответить, что был на Руси славный writer Saltikov-Schedrin132, который, подробно описывая Пошехонье, под рубрикой: нравы и обычаи, написал:
Таковых не имеется. Были, да все вышли.
Ну, а каковы же у этих странных людей открытия, изобретения, — что дали они страждущему человечеству?
