Кому же выгодно это озлобление? Да тому, кто так восхваляет нелепые планы Чемберлена, — неудачникам-фабрикантам, побитым на иностранных рынках. У них одна надежда — закрепить за собою хоть внутренний рынок, а для этого они пойдут на все. Насколько они успевают в этом — пусть читатель судит хотя бы по такому мелкому примеру:
Корреспонденции из Лондона Есть здесь спички — англий
ского производства, под маркой «Swan». Прескверные спички. Зажигаются у вас в кармане самопроизвольно, а когда нужно добиться у них огня — три их сколько хочешь, и никаких результатов. К тому же они обходятся вчетверо дороже шведских.
А между тем буквально все — рабочие для трубок, а джентльмены для сигар — употребляют именно эти спички. Почему? Да потому, что на этой коробке написано:
«Если вы действительный патриот, вы не станете употреблять иноземные продукты, а купите английские спички “Swan”».
И этого достаточно. Положительно, патриотизм — вещь не безвыгодная… Но беда, конечно, не в том, что англичане пользуются скверными спичками, — беда, что за патриотизмом неизбежно шествует национальная нетерпимость.
Эта же последняя — вводит в английское общество такую массу лжи, что хоть бы кому впору.
Вот, например, на днях вышла книга полковника Гордона, которого парламент послал в Россию, в Румынию, в Австрию изучить на месте причины иммиграции.
И что же? Сей изыскатель — вынес такой приговор. Всем эмигрантам дома живется «славно, весело, богато», куда лучше, чем в Уайтчепеле. А ежели они сломя голову бегут, куда глаза глядят, так это, — надо полагать, не иначе как с жиру.
Alte, alte Geschichte!1
11
«СОБАЧИЙ ПРОЦЕСС»
Лондон (От нашего корреспондента) 1 (14) ноября
Нужно знать институтскую нежность англичан ко всякому котенку, нужно вспомнить те сотни ласкательных кличек, которые расточают они пред утятами, щенками, канарейками, чтобы понять их лихорадочный интерес к процессу, где героем является замухрышная дворняга.
Что утята! Я увидел солиднейшего джентльмена, у которого нашелся комплимент и для крокодила в зоологическом саду, хотя, я думаю, много тысяч народу, ночующего на сырой траве Гайд-Парка, захотели бы поменяться местами с этим пресмыкающимся.
— Poor fellow! (бедняжка!) — шепчет длинная мисс у клетки с рыкающим львом, а Лига защиты животных Христом Богом заклинает уличных мальчишек в своих объявлениях — не разорять птичьих гнезд и не цепляться к каретам; и хотя гнезд в Лондоне и ввек не сыщешь, а кареты здесь такие, что к ним прицепиться нет никакой воз-
1 Старая, старая история (нем.).
458 можности, тем не менее принято, чтобы распоряже- 1903
ния Лиги вызывали восторг и умиление.
Вдруг такое сенсационное известие: секретарь Общества противников вивисекции Кольридж на публичном митинге объявил, что профессор Байлисс, читающий в университетском колледже физиологию, безо всякой серьезной надобности мучил и терзал перед слушателями собаку, вспорол ей брюхо, хотя она беспрестанно билась и трепетала в его руках. «Профессор не потрудился даже анестезировать свою несчастную жертву», — сказал Кольридж, и можно себе представить, сколько слез упало на пол того клуба, где произносился спич.
Между тем м-р Байлисс ничего не знал. Только газетный отчет о речи Кольриджа сообщил ему тяготевшее на нем обвинение. Он — в суде. И вот я вчера имел случай присутствовать при волоките по делу о «Клевете и опорочении доброго имени».
Презрительно сжатые, тонкие губы Кольриджа не разомкнулись ни разу за все это время. Бледный, со скрещенными на груди руками, он беспрестанно слушает все, что говорится в судебной зале. А говорится там такое, что ни в коем случае не может доставить ему удовольствия.
С первых же слов выясняется, что анестезирование было и что «вздрагивание жертвы» — плод Кольриджевой фантазии. Два-три ловких ответа д-ра Байлисса живо изменяют отношение публики ко всему этому делу. Он — убийца — делается ее фаворитом, и громкий смех одобрения сопутствует почти каждому его слову.
Профессор держит себя задорно и не совсем почтительно отвечает он, как будто главный виновник этого дела не он, а судья.
Не может ли физиология обойтись без кровавых жертв? — спрашивают.
Знаете ли вы, что физиология — это динамика организма? Как же стану я динамику демонстрировать — на картинках! — отвечает он.
Причисляете ли вы свою операцию к разряду легких?
Это зависит от хирурга.
Не возмущается ли ваше нравственное чувство при операциях подобного рода?
Оно возмущается, когда вы убиваете животных — и так бесчеловечно убиваете — для наполнения желудка. А для целей науки мое нравственное чувство разрешает мне эти операции, тем более что ведь животное было анестезировано.
Публика аплодирует. Кольридж загадочно улыбается. Председатель говорит, что суд — не театральный спектакль.
Неужели вы думаете, что такие операции не притупляют чувствительности у студентов?
И пусть. Я очень рад. Какие же они доктора, если у них на первом плане чувствительность! И к тому же, как по вашему мнению, не следует ли восстать против операции над живым человеком? — она ведь тоже притупляет чувствительность!
