— Слышали, господа, какую штуку выкинул этот Стэд! — говорит публика при каждом появлении его новой статьи, и Стэду ничего больше не надобно. В этом «слышали» вся его цель. Но достигает ее он так блестяще, с таким эффектом и ловкостью, что охотно забываешь всю неуважительность этой цели и преклоняешься перед средствами ее достижения.
Месяца три назад Стэд объявил, например, что некая m-me Бур- чель, по профессии ясновидящая, предсказала ему белградскую катастрофу задолго до июня*. К статье приложены список свидетелей, их адреса, портреты и т. д. Стэд волнуется, поет гимны спиритизму, основывает спиритическое общество — и все это горячо, суетливо, с задором, с трезвоном во все колокола.
Проходит месяц — спиритизма нет и в помине. 1903
Стэд — эсперантист. Всемирный язык под его пером превращается в истинное благодеяние для страждущего человечества: нивы утучнеют, науки процветут, а лев уляжется рядом с ягненком.
Следующая книжка — и Стэд толстовец. Как спиритизм совмещается с «Плодами просвещения» — это секрет Стэда, но по его кипучим строкам читатель вправе предвидеть, что вся жизнь страстного журналиста отныне будет посвящена служению великим идеям яснополянского мудреца.
Но к следующему 15-му числу — Стэд уже политик. Он яростно «противится злу». На троне его сердца — Гульд. Нет в мире никого, кроме Гульда. По отношению к соседним государствам Стэд в этой книжке «строг, но справедлив». В книжке господствуют выражения: «идея политического равновесия», «голос общественной совести», «идеальные требования народного духа» — словом, Гладстон, да и только!
И так — двенадцать раз в год. И всюду неизменная увлекательность, неизменный пафос. Ибо каждую истину он узнал только вчера, каждая идея имеет для него обаяние новинки. Всюду — он больший марксист, чем сам Маркс, — и потому всякий марксизм тяготеет над ним ровно четыре недели.
Многое в нем напоминает нашего Дорошевича. Та же неглубо- кость общих воззрений, та же приспособляемость ко всякой теме, то же богатство пестрой эрудиции, которой хватает только на одну эффектную статью. Разница в том, что г. Дорошевич все эти свойства применяет к комментированию существующих условий жизни, а Стэд сам изобретает эти условия. Он inventor1 по преимуществу.
II
Вот и теперь. В 12-й книжке своего «Review» он с треском выдвигает проект реорганизации газетного дела…
Но раньше — два слова о самом деле.
Часу в четвертом вечера по всем главным улицам Лондона стремглав пролетают велосипедисты. У каждого за спиною целая кипа красных или зеленых пакетов. Это газетчики. По обочинам мостовой, в десяти шагах друг от дружки, их дожидается отряд 8—9-летних английских граждан. Они на лету схватывают брошенные велосипедистами газеты — и рассыпаются по всем закоулкам города, покрывая их звонким воплем:
— Дрейфус! Япония! Чемберлен!
Не пробежали они и двух кварталов — газета вся распродана. С полными карманами медяков становятся они на прежние места и снова улавливают цветную бумагу, где мокрыми еще буквами передается начало речи Гикс-Бича, которую тот еще не окончил в парламенте.
выдумщик, фантазер (англ.).
Корреспонденции из Лондона Вечерние газеты вроде
«Star», «St.-James», «Westm. Gaz.» — выходят по нескольку раз в день, так что детям приходится поджидать велосипедистов раза 4—5. Когда распродан последний выпуск, они становятся в последний раз на свои места, и тот же deus ex machina139 велосипедист отбирает у них выручку, уделяя известный ее процент в их пользу.
Как видите — вся так называемая «экспедиционная» часть газеты происходит под открытым небом. Не мальчики являются в контору, а контора к мальчикам. Все концы громадного города одновременно наполняются газетой — именно ввиду того, что гора подходит к Магомету.
Казалось бы, чего лучше! Но Стэд в такой — сравнительно — мелочи усматривает корень всех зол.
Во-первых, вследствие такого порядка читатель разобщен со своей газетой, говорит он. Редактор является для читателя «чем-то вроде великого тибетского ламы, который, сидя в тайниках своего святилища — никем не видимый, — как оракул, изрекает истину перед читателями, которых он тоже и в глаза не видал»...
По мнению журналиста — все это нужно изменить. Нужно «перебросить мост через бездну между читателем и писателем». Нужно, «чтобы газета служила не только передаточником разного рода новостей, а и вселяла в читателя моральную, политическую, социальную, интеллектуальную силу». Чтобы всякий пишущий мог проследить судьбу своих идей, после того как они воплотились в ровные, плавные строки, словно узор, ласкающий глаз.
Нужно, чтобы читающий каждую секунду чувствовал, что газета создана для служения ему, связана с ним кровными узами, что она его детище, его произведение…
Как же это сделать?
Здесь начинаются планы Стэда.
В будущей своей газете, которая станет выходить в начале 1904 г., Стэд хочет применить раньше всего принцип «конторской подписки». Мы опустим его рассуждения по этому поводу — и перейдем к сути.
Суть же в том, что для своих подписчиков Стэд основывает двадцать клубов в различных частях города.
