Большинство университетов, госпиталей, школ — содержатся на частные средства. Всякий средний англичанин вносит ежегодно сотни рублей — в помощь — как они говорят — нации, вносит без треску, без газетных похвал, без благодарственных депутаций. Ничего этого не нужно там, где нация и личность — одно целое.
Расскажу маленький эпизод из этой области.
Жил некий м-р Тэт. Богатый был человек, выстроил он недалеко от парламента большой дом. Стены его увесил лучшими картинами. И когда все было готово, он отправил мэру письмо:
«Дорогой сэр! Приношу городу в дар свою картинную галерею — с тем условием, чтобы имя мое осталось в неизвестности до моей смерти».
После этого коротенького письма — город стал владеть одной из лучших картинных галерей в мире, вместившей в себе все сокровища саксонского художественного творчества. Если бы м-ру Тэту сказали, что он — благодетель, он удивился бы. До такой степени его я слилось с окружающим обществом, до такой степени тож- 1903
дественны их воли, что отделить их друг от друга стало уже почти невозможно.
Кроме доверчивости и щедрости — англичане еще чрезвычайно чувствительны ко всяким страданиям на социальной почве. Как люди с сильно развитой общественностью, они чутки ко всему, что могла создать неуклюжая общественность других стран.
Если вы проповедуете, скажем, что у всякого петуха есть Испания, и если вас хотят засадить за это в сумасшедший дом, — приезжайте в Англию, расскажите на перекрестке о своих «страданиях» — и рассчитывайте на целый ливень пенсов.
Всеми этими тремя обстоятельствами пользовались многие ловкие люди. <...>
16
Лондон (От нашего корреспондента) 25 ноября (8 декабря)
<...> Россия понесла колоссальную потерю: умер Г. Спенсер. Говорю: Россия, ибо ни для кого он не был так близок, как для нас. Когда в Англии его еще почти никто не знал и он должен был ходить со своими рукописями от одного издателя к другому, всюду получая отказы, — имя его гремело по Руси и под могучим пером Н. К. Михайловского с детства сроднилось с нашими душами.
В Англии его и теперь читают только специалисты, у нас на нем воспиталось целое поколение — и теперь в беглой заметке я, конечно, не могу говорить ни о чем ином, кроме смысла этого воспитания.
Он пришел к нам после 60-х годов. Это время у нас уже сдается в архив под ярлычком утилитаризма, — и напрасно. Это — эпоха веры в разум, в его силу, в его призвание царить над миром. Писаревщина — это измерение всех жизненных явлений аршином голого разума, причем признается в качестве постулата, что все разумное — полезно. Что разумность и утилитарность — синонимы. Что ежели, кроме мыслительности, вытравить из человека все его остальные духовные проявления, то человек этот будет счастлив.
Но если разрушить этот постулат и предложить человеку писа- ревской культуры выбор: разум или пользу, — он взял бы разум, он все жертвы принес бы разуму, он на смерть пошел бы в его защиту. Это несомненно для всякого, кто хоть сколько-нибудь знаком с этой эпохой. В 70-х годах начались паллиативы. Были привнесены еще кой- какие элементы к суровому аскетизму учителей. Зазвенело искусство, Достоевский наделил разум — преступлением, а светлое покаяние отдал чему-то другому. Толстой дал нам Платона Каратаева, человека инстинктивной, бессознательной народной души. И главное, просла-
Корреспонденции из Лондона вил эту бессознательность, эту
стихийность. Русская жизнь во многом подтвердила это банкротство разума. В душе у многих было смущение и тайное недоверие к прежним богам, — нужна только идеология этого недоверия, только научное его подтверждение.
И такую идеологию дал нам Спенсер, с помощью которого Н. К. Михайловский утвердил свою теорию субъективизма, которая к разумной истине прибавила еще и душевную справедливость. Вот почему — русским Спенсер пришелся больше ко двору, чем кому-нибудь другому.
Хотите иметь всю философию Спенсера в двух строках, где, как в химическом экстракте, улягутся все его эволюционные, и все прочие, принципы — возьмите такие его слова:
«Милль полагал, что цель (the object) жизни — знание и работа. Мне думается, что цель знания и работы — жизнь».
Вот та идеология, которую так страстно жаждало наше общество. Собственно, эти слова Спенсера ничего, кроме ясного утилитаризма, не заключали, но кто же мешал нам понять их в смысле защиты тех привходящих к разуму элементов, против которых так неразумно восстановило нас предыдущее поколение? Мы так и сделали.
Спенсер помог нам в этом — вечное ему спасибо.
17
ВИЛЬЯМ СТЭД И ЕГО ПРОЕКТЫ
Лондон (От нашего корреспондента) 9 (22) декабря
I
Популярный в России журналист Вильям Стэд выступил недавно с новым проектом, который произвел здесь большое впечатление.
С ним это случается часто. У него даже правило такое завелось — ежемесячно ошеломлять чем-нибудь своего читателя. Чем — это для него совершенно безразлично.
