Что же касается «взыскующих града», то на этот счет английский буржуа далеко превзошел нашего. Он слишком хорошо понял, что капитал, вложенный в «девственное», новое предприятие, — дает гораздо большие проценты, чем тот, который хранится на Lombard Street^. И началось беспрерывное, систематическое бегство из Лондона всего, что хоть сколько-нибудь было еще живо, что сохранило былую энергию и смелость. Австралия, Уганда, Канада, Южная Африка — вот их «взыскуемые грады».
Но как разнятся их стремления от всех вышеуказанных, и как солидны, как вещественны те shadows [138], у которых они спрашивают дорогу.
В метрополии же осталось все закостенелое, рутинное, медленно влачащее скучные дни свои.
III
Но в чем же выражается борьба с этим классом? У нас она всецело переведена на литературу. И в силу наших российских условий — на литературу художественную, философскую, — то есть именно на самые отдаленные от борьбы лите- 1903
ратурные области.
В художественной литературе это у нас устроено так: берется, пункт за пунктом, весь жизненный уклад противоположного класса — и изображается черными, мрачными красками. А новый класс — сплошь целиком розовый.
Так поступал Омулевский, так поступал Михайлов-Шеллер, таким же был в своих общественных романах покойный Станюкович — вообще, все, у кого в руках была только черная да белая краска.
Но с течением времени, когда классовые отношения усложнились, когда «Спирька» Елпатьевского надел блестящий цилиндр, стал думским гласным и пошел произносить громкие речи о промышленности, о капитале, о культуре, — Спирькиным врагом стал нежный художник, мастер полутонов, нюансов, матовых, робких красок, — и в его освещении мы поняли весь ужас Спирькина нашествия, именно потому, что Спирька был у него не черный, а серый.
Серый, как туман, что встает над болотом, когда на него глянет солнце, — серый, вязкий, непобедимый, ужасный своими мягкими, незаметными объятьями.
Таким солнцем был Чехов, и никакие памфлеты, никакие карикатуры, никакие речи в Гайд-Парке — никогда не могут быть столь решительным средством в борьбе со Спирькой, как эти неслышные стоны всепрощающего художника…
Нужно ли говорить о влиянии топорных, лубочных, но близких нынешнему пошехонцу — творениях Горького?
Потом Андреев — с его непосильной задачей вылить на бумагу всю сложность, всю запутанность, все одиночество Спирькиных врагов. И главное, опоэтизировать это одиночество и эту сложность, привлечь к ним наши симпатии. А раз к ним, то и к носителям их, конечно.
В Англии ничего этого нет. Потому что англичанам незачем по кривой ходить. У них художественная литература — не для бородатых, серьезных людей, не для «настроений» и классовых влияний, — а для отдыха, для досуга, для развлечения.
А кто за отдыхом и развлечением станет здесь гоняться?
Натурально, никому другому, как Спирьке.
Вот и выходит, что здешняя художественная литература вся сплошь пишется для Спирьки; отсюда ее погоня за «интересностью», за экстравагантностью. Отсюда ее эффектность, — отсюда вся эта туча журналов pour rire, где авторы неукоснительно бранят тещ, адвокатов, докторов и т. д.
У нас к этому присоединили бы еще и рогатого мужа, но это было бы покушением на первую Спирькину заповедь о святости ночного халата — с семейным очагом в совокупности.
За несколько столетий Спирькина влияния в Англии, — я могу назвать только одного художника, который взялся за протест против
Корреспонденции из Лондона ужасного гнета миссис Гранди,
вооружась против нее не памфлетами, не спичами, а именно художественным талантом.
Это Оскар Уайльд — известный у нас, кажется, больше понаслышке, — да и то не литературными трудами, а громким процессом по обвинению в противоестественных грехах, предусмотренных у Крафт- Эббинга.
Блестящий философ, великолепный стилист, по силе и яркости своих произведений — достойный соперник Ницше, имеющий даже перед ним преимущество классической законченности, — он стал бы кумиром русской публики, если бы только его речи достигли до нее.
Его «Упадок лжи» — удивительное предвосхищение горьковского «Дна». Его экзотические вкусы, красочная, яркая манера — имеет свои отзвуки в творчестве нашего Андреева. И наконец, мягкая элегичность тона, общая нежность колорита — все это сближает его с че- ховщиной…
Ученик Рескина, Уайльд был сторонником «самоцельного искусства» именно потому, что противоположная доктрина была обязана утилитарным стремлениям «Спирьки».
Словом, он весь наш, целиком наш, телом и душою, и я не знаю, что думают гг. русские переводчики, лишающие русскую публику общения с одним из самых близких ее родственников.
Но ведь кроме него нет ни одного протестанта, ни одного достаточно сильного человека, кто смог и посмел бы сказать — великому народу:
— «Ты жалкий и пустой народ»*.
