У Беленсонов я вспомнил, как Ольдор подвизался в качестве Омеги в «Одесском Листке». Однажды он написал некую кляузу об Уточкине, знаменитом спортсмене. Уточкин его поколотил. Встретив Уточкина, я с укоризной:
Как вы могли побить Омегу?
Вот так, — ответил Уточкин, думая, что я спрашиваю у него о технике битья. — Я в-в-вошел в редакцию, встретил м-м-мадам На… на… на… на… (вот это) Навроцкую (он заика), поцеловал у нее ручку, иду дальше: — Кто здесь Омега? — Я Омега. — Я взял Омегу — вот так, положил его на левую руку, а правой — вот так, вот так — отшлепал его и ушел. Иду по лестнице. Настречу мне m-me Навроцкая. У вас, говорит, галстух съехал назад. Поправляю галстух — и ухожу.
История О’лдора теперь патетична. Его жена была в Финляндии. Он в Питере. Она зубной врач, женщина белая, рассыпчатая. Жила там недурно, сошлась с каким-то мужчиной. Муж узнал об этом и устремился в Финляндию. На границе его поймали и посадили в Чеку. Он отсидел недели две — и вышел еще большим коммунистом. Жене была послана депеша: «Если не приедете в Россию, Ольдор умрет». Она взяла детей и приехала. Думала: работать в качестве зубного врача. И вот оказалось, что он продал ее зубоврачебное кресло. О, ужас! О, трагедия! Вот и приходится О. Л. Д’Ору писать гнусь, чтобы кормить каждый день свою свору. Бедный, на него даже невозможно сердиться…
Ну вот и кончен мой дневник. Кончен Сорока- 1922
летний Чуковский. Посмотрим, что дальше.
It’s rather interesting thing what Life has in store for me. Through all my youth and middle age I was laden with such a heavy burden26, и нес его, не снимая, — нес, как раб, — и больше не могу!
апреля. Был у меня журналист Кливанский, бывший сотрудник «Русского Слова». Он рассказывает, что его знакомому, Ионову, Волынский продал свою книгу о Леонардо да Винчи за 35 тыс. рублей, а потом продал ту же книгу другому издателю. Верно ли это, не знаю. С Волынского станется. Было замечательно, когда он Харитону и Волковыскому говорил восторженно речи о их «Летописи Дома Литераторов» («наконец-то настоящий истинно литературный журнал»), а потом чуть ли не в тот же день в заседании Совета Дома Искусств назвал этот журнал ничтожной, антилитературной, безграмотной репортерской затеей.
Ходят упорные слухи, будто Гумилев и Ухтомский живы. Будто вдова Ухтомского узнала от одного солдата, что ее муж не расстрелян, а сослан в Архангельскую губернию. Она обратилась за справкой в Ч. К. Там сказали ей то же самое. Вот было бы великолепно, изящно, — но нет, я не верю. На улице снег, туман, холод.
Сегодня ночью было холодно спать. Вчера приходили толковать со мной о журналах «Мир Приключений» М. Гр. Воронов и еще кто-то, но у нас ничего не вышло. Правлю с омерзением Синклера. Безграмотнейший перевод грубой американской дешевки*. Сравнить со стилем Синклера стиль Томаса Гарди — все равно что с обезьяной сравнить человека.
апреля. 1922. Сейчас у меня была Пономарева, друг Кони. Просила, нельзя ли издать ее книжку «К лучшему будущему». — Яне хочу быть в тягость Анатолию Федоровичу. Я поселилась с ним для того, чтобы ему помогать — ну, книжку взять с полки, ну, продиктовать что-нибудь, — а вместо этого я бегаю весь день по урокам — и зарабатываю 5 мил. в месяц. Ая хочу все свое время, все свои силы отдать Анатолию Федоровичу. Она влюбилась в него барышней — и с тех пор обожает 80-летнего старика слепо и нежно!
7 апреля. 4 апреля во вторник во «Всемирной Литературе» состоялось чествование Уитмэна. Пришли уитмэнианцы, а в кабинете шло заседание Союза Писателей. Пришлось ждать, пока начнется заседание «Всемирной Литературы». Никто из профес- 1922 соров и литераторов не хотел этого чествования,
все вели себя так, как будто оно было им навязано. Лернер даже сбежал! А между тем вышло весьма интересно. Я прочитал вслух несколько пассажей из «Democratic Vistas»[27]. Волынский по поводу прочитанного сказал великолепную речь, которую я слушал с упоением, хотя она и была основана на большом заблуждении. Волынский придрался к слову: «трансцендентный общественный строй» — и стал утверждать, что Уитмэн отрицал сущее во имя должного, метафизического. Словом, сделал Уитмэ- на каким-то спиритуалистом иудейской окраски. Но речь была превосходна, с прекрасными экспромтами — чем дальше он говорил, тем лучше.
«Я не верю в народный эпос! Толстой все же лучше былин!» — закончил он. Я написал Замятину, что Волынский во многом ошибся, Замятин прислал мне такую записку о Уитмэне —
[Вклеена записка, почерк Евг. Замятина. — Е. Ч.]
И его религия — вовсе не рационалистическая, не мозговая, а телесная. В его иконостасе — не кривые, не геометрия трансцендентальная, а камни, паровозы, полицейские, воры, проволоки, зерна, черви.
