Он всегда мыслит такими труизмами. Потом то, что здесь написано, он сказал своими словами, а потом заговорили уитмэни- анцы. Все они — рядом с нами дикари, но в них чувствуется дикарская сила. Они наивны, но сильны своей наивностью. О своем обществе один из них сказал так: о Уитмэне мы узнали случайно. Сначала мы хотели назвать наше общество — «Общество Истинных Людей». Когда мы познакомились с Уитмэном, мы увидели, что он к нам подходит. Вокруг нас безвремение, у нас нет никаких критериев, никаких рулей и ветрил. В нашем институте было около 20 кружков и организаций, все они разрушаются. Нам нужен такой учитель и руководитель, как Уитмэн.
Потом сидящий у камина угрюмый Головушкин стал канителить о том, что Уитмэн ему не подходит. Уитмэн говорит: кто бы ты ни был, ты идешь по пути снов. Сам Уитмэн прет по пути снов и самообманов. А самообманами заниматься — дело малоинтересное. Для Уитмэна существуют только квадрильоны, миллионы, все в этом космосе для него одинаковы, человек никогда не может быть в таком положении. Каждый человек именно в силу того, что он — именно он — имеет известные единицы. Нельзя любить всех. Нужны критерии. Все уитмэнство гранди- 1922
озно, восторженно, но в сущности как будто пусто.
Так мы почтили 30-летнюю годовщину со дня смерти Уота Уитмэна. Головушкин — всем показался похожим на Горького. Та же скудость душевной жизни, тот же учительный и безапелляционный тон, те же куцые, но крепкие мысли, засевшие в голове, как бревна. Потом я пошел к нему в общежитие и беседовал с ним часа два: это нигилизм в новой маске. Головушкин никогда не слыхал имени Анны Ахматовой, не слыхал ни о Волынском, ни о Замятине, но обо всем судит веско и твердо — даже повелительно. В своей среде он — авторитет.
Денег у меня нет ни копейки, завтра понесу кое-что продавать. Сегодня с утра солнце — я не выходил, корпел над Натом Пинкертоном. Сейчас Лида взяла у меня перевод Синклера, исполненный Гаусман, и чудесно стала редактировать его. Подумать только, что 15-летняя девочка исправляет работу пожилой квалифицированной переводчицы.
8 апреля. Изумительно: английские писатели не умеют кончать. Лучшие из них — к концу сбиваются на позорную пошлость. Начинают они превосходно — энергично, свежо, мускулисто, а конец у них тривиальный, сфабрикованный по готовому штампу. Я только что закончил «Far from the Madding Crowd»[28], — кто мог ожидать, что даже Томас Гарди окажется таким пошляком! Все как по писаному: один неподходящий мужчина в тюрьме, другой — в могиле, а третий, самый лучший, после всех препон и треволнений женится наконец на уготованной ему Батшибе. Почему все романисты считают, что самое лучшее в мире — это жениться? Почему они приберегают, как по заказу, все настоящие женитьбы к концу? Я хотел бы написать статью «Концы у Диккенса», взять все концы его романов — и укатать биологическую, социологическую и эстетическую их ценность!
10 апреля. Снег. Мороз. Солнца как будто и на свете нет. Безденежье все страшнее. Вчера я взял с полки книги и пошел продавать. Пуда полтора. Никто из книготорговцев и смотреть на них не захотел. Купили пустяк, фунта три, — дали два гроша, так я и пропутешествовал даром. Милый Шевкуненко ходил продавать мой одеколон, подаренный мне Клячкой, не продал, говорят: подделка. О! О! О! Какао вышло. Я вчера ходил на Гороховую к Морской, чтобы попросить у Miss Weiss щепоть какао, но не за- 1922 стал ее дома. Мои мечты о писательстве опять раз
летаются. Нужно поступить на службу, но куда?
Был я у Кони. Он жалуется на нищету. На Мурманской железной дороге, где он читает лекции, ему не платили с сентября, в «Живом Слове» — с октября. Книги он продает, но ему жалко расставаться с книгами. Полон планов. Я предложил ему съездить в Москву, — он с восторгом согласился. Он крепок и оживлен. Рассказывает анекдоты. Рассказывает, как однажды его кучер оставил пролетку и пошел послушать его лекцию, а потом будто обернулся к нему и сказал:
— Вас беречь нужно, потому что вы — свеща.
Это я слышал от него раза три, но с удовольствием послушал и в четвертый. Также рассказал все о самоубийцах: русский стреляется так-то, француз так-то, немец так-то. Это я слышал раз восемь, но у старика были такие милые синие глаза, что я не смел перебить его.
Лившиц тоже отказался издать моего Уайльда, в последнюю минуту, после того как мы договорились обо всем.
11 апреля. Видел в книжном магазине «Некрасовский сборник», где между прочим много выпадов против меня, и не имел денег купить этот сборник! Боба страшно увлекается машиной: водяной мельницей, которую стряпает с большим остроумием. Дров нет. Я ломал ящик для книг и поцарапал себе ладонь. Но не беда! Настроение почему-то бодрое и даже веселое. Вчера — с голоду — зашел к курсисткам на Бассейной, в общежитие. Оказывается, они на Пасху получили по 8 фунтов гороху, который и едят без хлеба, размоченным в воде — сырой. И ничего. Сяду опять за Ахматову, надо же кончить начатое. Футуристы, проданные мною Лившицу, тоже, по-видимому, в печать не пойдут.
