Май — дивная жара — зелень нежная, яркая, ветер — даже мне, больному, постаревшему, весело. Все 37° без конца. С Лидой мы запоем играем в шахматы. Ослабела воля. Не могу сидеть за столом. Вспоминаю Осипа Дымова. Некоторые его остроты были гениальны.
26/V. Чудесно разговаривал с Мишей Слонимским. «Мы — советские писатели, — и в этом наша величайшая удача. Всякие дрязги, цензурные гнеты и проч. — все это случайно, временно, и не это типично для советской власти. Мы еще доживем до полнейшей свободы, о которой и не мечтают писатели буржуазной культуры. Мы можем жаловаться, скулить, усмехаться, но основной наш пафос — любовь и доверие. Мы должны быть достойны своей страны и эпохи».
Он говорил это не в митинговом стиле, а задушевно и очень интимно.
В воскресение он приведет ко мне «Серапионовых братьев». Жаль, что так сильно нездоровится. Если бы ввести в роман то, что говорил М. Слонимский, получилось бы фальшиво и приторно. А в жизни это было очень натурально.
Вырвал мне Коушанский зуб.
28 мая. Вчера, в воскресение31 были у меня вполне прелестные люди: «Серапионы». Сначала Лунц. Милый, кудрявый, с наивными глазами. Хохочет бешено. Через два месяца уезжает в Берлин. Он уже доктор филологии, читает по-испански, по-французски, по-итальянски, по-английски, а по внешности гимназист из хорошего дома, брат своей сестры-стрекозы. Он, когда был у нас в «Студии», отличался тем, что всегда говорил о своей маме или о папе. (Его папа имел здесь мастерскую научных приборов — но и сам захаживал к нам в студию.) У Левы так много рассказов о маме, что в Студийном гимне мы сочинили:
А у Лунца мама есть, Как ей в Студию пролезть?
1922 Он очень благороден по-юношески. Ему показа
лось недавно, что Волынский оскорбил Мариэтту Шагинян, он устроил страшный скандал. За меня стоял горою в Холомках. Замятин считает его лучшим из «Серапионовых братьев», то есть подающим наибольшие надежды.
Потом пришли два Миши: Миша Зощенко и Миша Слонимский. Зощенко темный, молчаливый, застенчивый, милый. Не знаю, что выйдет из него, но сейчас мне его рассказы очень нравятся. Он (покуда) покладист. О рассказе «Рыбья самка» я сказал ему, что прежний конец был лучше; он ушел в Лидину комнату и написал прежний конец. О его предисловии к «Синебрюхову» я сказал ему, что есть длинноты, он сейчас их выбросил. Все сера- пионы говорят словечками из его рассказов. «Вполне прелестный человек», «блекота» и пр. стало уже крылатыми словами. Он написал кучу пародий, — говорят, замечательных. К «Синебрюхо- ву» он нарисовал множество рисунков.
Миша Слонимский, я знаю его с детства. Помню черноглазого мальчишку, который ползал по столу своего отца, публициста Слонимского, и дрался со своим братом Колей, тут же, возле чернильницы. Старик не обращал на это никакого внимания, он так же мерно раскачивался за столом и ровненько писал свои строки о Чемберлене, рейхстаге и Дрейфусе.
Потом пришел Илья Груздев — очень краснеющий, критик. Он тоже бывший мой студист, молодой, студентообразный, кажется, не очень талантливый. Статейки, которые он писал в студии, были посредственны. Теперь все его участие в Серапионо- вом Братстве заключается в том, что он пишет о них похвальные статьи.
30 мая. Был у меня сегодня Волынский с Пуниным — объясняться. Он в Совете Дома Искусств неуважительно отозвался о работе прежнего Совета. Мы все заявили свой протест и ушли. Теперь, чтобы вернуть себе сочувствие большинства, он придумал новую уловку: он свалил все на Литературный отдел, который и выругал гнусно. «У Литературного отдела не было высших идеалов… Литературный отдел — макулатура и т. д., и т. д., и т. д. О чем Чудовский прислал мне бумагу. Я написал Волынскому такое письмо:
Дорогой Аким Львович.
Я получил за подписью гр. Чудовского очень странный документ, который при сем прилагаю. Содержание документа столь чудовищно, что ни я, ни мои друзья не верят, что это действительно официальная бумага, написанная с Вашего ведома. Я считаю
ее чьей-то неуместной шуткой. Если это не так, про- 1922
шу Вас подписать эту бумагу, чтобы я мог отнестись к ней серьезно.
Душевно Ваш Чуковский.
Ах, как ловко и умно он сегодня извивался и вилял: он меня любит, он обожает Серапионов, он глубоко ценит мои заслуги, он готов выбросить вон Чудовского, он приглашает меня заведовать Литературным отделом и проч., и проч.
Я сказал ему всю правду: бранить нас он имел бы право, если бы он сам хоть что-нибудь делал. Он за пять месяцев окончательно уничтожил Студию, уничтожил лекции, убил всякую духовную работу в Доме Искусства. Презирать легко, разрушать легко.
Лучше таланты и умы без программы, чем программа без умов и талантов и т. д. Но он был обаятелен — и защищался тем, что он идеалист; ничего земного не ценит. Пунин тоже в миноре. А давно ли эти люди топтали меня ногами.
