31 мая, вечер. Всю ночь писал сегодня статейку о «Колоколах» Диккенса* и получил за нее 14 миллионов. О проклятие! Четырнадцать рублей за пол-листа. Весь день болит голова — Боже, Боже, — хоть бы скорее приходили посылки от Каплуна. Сегодня вечером, несмотря на дождь, вышел пройтись и, сам не знаю почему, попал к Замятину. Там сидели Добужинский и Тихонов. Они встретили меня веселым ревом. Добужинский закричал: «Это я, это я своей магией притянул вас к себе». Оказывается, они все время обсуждали, как реагировать на наглое послание Чу- довского. Решили: обидеться. Посылаем в Совет письмо, что письмо Чудовского еще сильнее оскорбило нас. Решили составить комитет: председательница Анна Ахматова, Добужинский — заведующий Художественным отделом, я — Литературным, Замятин — тов. председателя, Радлов — тов. председателя и проч.
Потом Добужинский рассказал забавный анекдот о Сологубе. Сологуб был у Сомова и там рассказал:
— Сижу я на бульваре, курю. Подбегает мальчишка: «Товарищ, дай закурить!» А я ему: «Мандат имеешь?» Он так и кинулся прочь.
Потом к Замятину пришли Серапионы: Слонимский и Лунц. Замятин выругал их за то, что они тяготеют (?!) к печатанию в «Правде» (?). Всеволод Иванов и Коля Никитин возражали ему. Слонимский произнес большую речь.
1/VI. Опять канитель с Волынским. Он вошел сегодня в кабинет Тихонова и говорил больше часу. Были только Тихонов и я.
1922 Дал нам понять, что, если кого обожает, так это нас
обоих. Если кого ненавидит, то Чудовского. Так как Пунина с ним не было, он сказал: «Что общего могло быть у меня с Пуниным?» Мы оба говорили с ним ласково, потому что он в этой роли мил и талантлив. Замятин, войдя, не подал ему руку. Я скоро ушел. Сегодня весь день переводил «Королей и капусту»* — и заработал 10 мил. рублей. Вечером впервые после болезни читал лекцию в Доме Литераторов. Потом с Лидой в шахматы. Потом записывал современные слова*. Решил с сего дня записывать эти слова: собирать. У меня есть для этого много возможностей. Сегодня весь день был дождь. Переводя О’ Генри, я придумал большую статью о мировой и нынешней литературе: обвинительный акт. О’Генри огромный талант, но какой внешний: все герои его как будто на сцене, все эффекты чисто сценические, каждый рассказ — оперетка, водевиль и т. д. Большинство рассказов о деньгах и о денежных операциях. Его биография очень интересна, но это связано именно с упадком словесности. Биографии писателей стали интереснее их писаний.
На ночь я теперь читаю «A Chronicle of the Conquest of Granada», by Washington Irwing32. Усыпительнейшая вещь. Но как отлично написана! Почему я с детства столь чувствителен к хорошему книжному стилю? Почему для меня невыносим Евгеньев-Макси- мов, историк Покровский и так восхищает меня изящное слово- течение у Эрвинга.
10/VI воскресение33. Третьего дня иду по Моховой. Едет извозчик, и кто-то кричит: «Корней Иванович, Корней Иванович!»
Подбегаю. Жена Пинкевича. «Альберт Петрович приехал. Приходите завтра в 7 час. Он сделает доклад о своей поездке за границу».
Пришел я на кв. Гржебина — на Потемкинскую, в тот самый дом, где жили Мережковские. У подъезда экипаж, у вешалки лакеи. Секретарь Дома Ученых бегает как угорелый. Пришло человек сорок. Первый кинулся мне в глаза Ольденбург Сергей Федорович. «Ну что, как?» И не дожидается ответа. Прыгает как воробей. Все книжки перетрогал, со всеми переговорил, глазом подмигивает (у него тик). Жмет у всех руки с удесятеренной энергией. Бесталанный старикан, пишет напыщенно и неграмотно (я читал в корректурах его пересказы «Индусских сказок») — но есть в нем и милое. Потом увидел я учителей из Тенишевского. Неподвижные семинарские лица, с любопытством провинциальным, скрытным. Группой явились учителя из Казани — 1922
цыганского замухрышного вида. Проф. Марр, седой, поэтический. Тихонов, очень пополневший. Замятин — точь-в-точь как Тихонов. И очень много лысых из Дома Ученых — не ученых, но кассиров, лабазников, наследников и ставленников Родэ. Общество разнообразное. Всем угодить было трудно. Но себе Пинкевич угодил. Всюду портреты Горького с надписями «дорогому другу». Книги от Ал. Ремизова, обезьянья грамота от него же, большое фото, где сняты вместе: Ал. Ремизов, Горький, Пин- кевич, Ал. Толстой и Родэ.
Учителя и казанцы, перед которыми Пинкевич козырял, — смотрели на этот вздор с благоговением, но я, голодный, больной, раздавленный, думал:
«Карьерист. Бездарный писака, учителишка, пробившийся благодаря связишкам в профессора, какой ты румяный, и стройный, и сытый. Где нужно — большевик, где нужно — правый, с Родэ на «ты», всем милый друг, — он орел, персона, историческое лицо. Анненков делает его портрет, жена его разъезжает на извозчиках, объехал на казенный счет всю Европу — а медный лоб, заурядная мелочь».
Он же в это время говорил:
В Швеции есть странный обычай: печатать в газетах портреты сколько-нибудь заметных людей. Вот например, приехал туда Голсворти, английский романист, сейчас же портрет. Вот.
