Июль. Встретил Анну Ахматову. Шагает так, будто у нее страшно узкие башмаки. Летом, в белом платье она очень некрасивая, видно, какою она будет старухой. (Зубы кривые, выщербленные.) Заговорила о сменовеховцах. Была в Доме Литераторов. Слушала доклад редакторов «Накануне». «Отвратительно! Я сказала Волковыскому: представьте мне редактора «Накануне». Мы познакомились. Я и говорю: — Почему вы напечатали мои стихи?* — Мы получили их из Москвы. — Но ведь я в Москве не была 7 лет. — Не знаю, справлюсь в Берлине и напишу вам. — Нисколько эти люди не теряют равновесия ни в каких случаях».
Кажется, 27 июля 1922. Ольгино. После истории с Ал. Толстым*, после бронхита, плеврита, Машиной болезни, Лидиной болезни, безденежья уехал в Ольгино отдохнуть. Здесь с первого
1922 же дня начался водевиль. Здешний зимогор, проф.
Виттенбург, заведующий экскурсионной станцией, страшный патриот Лахты, предоставил мне бесплатно дивную комнату с балконом — но под условием, что я напишу картину с видом Лахты. Ему сказали, что я не живописец, а критик. — Ну что ж? Критик? Пусть тогда напишет критику на все картины Альберта Бенуа, украшающие Лахтинский музей. Я отказался и теперь у меня в кармане такая бумажка:
«Р.С.Ф.С.Р. Ком. Нар. Просв. Лахтинск. Экск. Ст. и Музей природы Северн. Побережья Невской губы. 22 июля 22 г. № 603. Лах- та Сестр ж. д. Удостоверение. Дано сие Чуковскому, Корней Ив. в том, что он состоит научным сотрудником Лахтинской Экскурс. Станции и Музея природы северного побережья Невской губы и что ему поручено составление очерка «Лахта в свете поэзии».
Ну вот и слава Богу. Что это за очерк, я не знаю, не имею никакого понятия, но я сижу на балконе с утра до ночи — и читаю, пишу, сортирую свои бумажки, готовлюсь засесть за «Нечаева». Три дня я блаженствовал: знакомых ни одного человека — весь день можно работать. Ходил бриться в здешнюю парикмахерскую. Крайняя хибарка в поле. Бреют двое: брат и сестра — подростки. Семья огромная. В ней два Николая: младший и старший. Младшего зовут Николай II-й. Иногда прибавляют «кровавый». Девушка рассказывала, как в 18-м году, когда ей было 13 лет, она ходила к немцам в деревню за 12 верст и брила все село за пуд картошки, которую и таскала на себе — падая в дороге. Сейчас они и бреют, и косят. Работают и косой, и бритвой. Здешние дачники живут сытно и весело — все хорошо. Но вот в тот дом, где я живу, приехала барышня, Тамара Карловна. Ее комната внизу, подо мною. Мы чуть-чуть познакомились и прожили день, не мешая друг другу. И вдруг вечером — (после целодневного дождя) — говорят, что она на улице у самых рельсов за версту от нас лежит на земле и бредит. Я побежал туда вместе с Татьяной Васильевной — моей соседкой (певица сопрано и — зубной врач), видим у дороги, буквально в луже, в белом платье лежит эта самая барышня. Мы разостлали мое пальто и пронесли ее с помощью ее родственниц на нашу дачу, причем часто, изнемогая, клали на землю. Теперь — бред, врач, суматоха. Вот тебе и отдохнул Корней, уединился! Уехал на 2 недели проветриться. Мне показалось, что в ее бреде есть какая-то литературность и поза. Может быть, я и ошибся. Сегодня утром награда за мои труды: розы и горшочек простокваши! Сяду писать «Тараканище».
31 июля. «Тараканище» пишется. Целый день в мозгу стучат рифмы. Сегодня сидел весь день с 8 часов утра до половины 8-го вечера — и казалось, что писал вдохновенно, но сей- 1922
час ночью зачеркнул почти все. Однако в общем «Тараканище» сильно подвинулся. Сегодня, сидя на балконе, увидел двух поселян — как будто загримированных в Художественном театре — они говорили о злобе здешнего дня, о том, что змея укусила козу. Коз здесь очень много — Козье болото. Говорил, собственно, один, а другой был наперсником. Говорящий — хромой, очевидно пастух, интонации задушевные, — как у плохих актеров, которые играют пастухов. Он долго рассказывал, как он увидел, что коза держит ножку вот так — как он позвал женщину, уложил козу в мешок (не козу, а козленка) и понес лечить, как лечили козленка нашатырным спиртом и йодом и проч., и проч. По этому случаю служанка Мечниковых Мария Афанасьевна (с наивными бровями восьмилетки) сказала, что от змеиного укуса коз лечат только заговором, что если человека укусит змея, человек должен бежать к воде — скоро, скоро, — потому что змея тоже побежит к воде: если змея окунется раньше человека, человек умрет, а если человек поспеет раньше, умрет змея, так как у нее не вырастет новое жало взамен старого, которое она теряет при укусе. Это она слыхала «от самой заговорщицы».
Вот как идиллически мы здесь живем.
