И показал нам портрет Голсворти [Голсуорси]— и показал так, что все мы увидели рядом с Голсворти — Пинкевича!
Когда он говорил о Праге, он сказал: вместе с учеными, литераторами и др. я сидел в одном кабачке. Председатель произнес речь, где между прочим сказал:
Странное совпадение: двести лет тому назад в этом самом доме жил Петр Великий. Сто лет назад — Суворов. А теперь — вы.
Очевидно, он разыгрывал там за границей важную птицу. Иностранцы ведь не знали, что это — Пинкевич. Он видал Масарика, Киршеншнейдера и проч., его снимали, интервьюировали и пр.
Я сам не понимаю той острой вражды, которую я почему-то испытал к этому приятному, общительному, моложавому человеку. Это просто потому, что я болен. Прости ему Боже, что он говорил: только учителя могут так подробно, жевательно, поучительно канителить всякую банальщину: немцы работоспособны, Финляндия похожа на Швецию, в Швеции чистота, шведские школы поставлены лучше русских и пр., и пр., и пр. Изо всего, что он говорил, мне понравилось только, что в Берлине тот омнибус, который ездит из эмигрантских кварталов, называется «жидовоз»,
1922 что немецкий полицейский, который стоит на посту
в русском квартале, повесился с тоски по родине, и проч. Я шел домой — была такая талантливая белая ночь, и я забыл о бездарном профессоре. Мало ли я их видел в своей жизни. Взять хотя бы Ляцкого: пройдоха, тупица, вон даже книгу сочинил о Гончарове. Я видел, как он доил всех и вся. Этакие Дю Руа* — триумфаторы. И главное, без подлости, просто, с чистыми глазами. Пинкевич так уверен в своем праве фигурировать рядом с Голс- ворти.
Оттуда с Замятиным и Тихоновым я пошел к Тихонову пить чай. Говорили о социализме, о будущем человечестве — и ели котлеты. Потом Тихонов пошел меня провожать — я вернулся и не мог заснуть. Собор Спаса Преображения — весь в зелени — нестерпимо поэтичен в белую ночь.
13 июня. Вчера заседание во «Всемирной». Браудо делал доклад о Германии. Доклад тусклый, тягучий. Лернер написал мне прилагаемое [вклеен листок, почерк Н. О. Лернера. — Е. Ч.]:
Слушаю эти слова, широкие, как дырявый мешок, в который можно все что угодно сунуть, и все вываливается, и мне хочется сказать что-нибудь простое, конкретное… Какие честные, прямо мыслящие люди сапожники, дворники, красноармейцы. Из неумных людей книга делает черт знает что.
Тихонов потом читал статью Шпенглера и вместо тедиум ви- тэ сказал таедиум витэ34; Волынский готовит громовую речь о Шпенглере к будущему заседанию. Сегодня среда35, в пятницу выборы, он перед выборами стал как шелковый — заискивает перед молодежью, мне подарил булочку к чаю. Но так как доклад Браудо был все же удушлив, то мы переговаривались с Лернером о другом. Волынский, которому Браудо в докладе говорил комплименты («Стефан Цвейг считает книгу Акима Львовича гениальной»), очень добивался, чтобы все мы слушали. Тогда Замятин написал мне такое [вклеен листок. — Е. Ч.]:
Учитель на Вас косится все время. Сбавят за поведение.
Лернер приписал: У меня и так 3—.
Только что пришел я домой, записка от Тихоно- 1922
ва — вернитесь на заседание. Пришел Добужинский. Мы собрались у Замятина и так чудесно обсудили все дело: опять выбираем Волынского, опять весь прежний состав. Зачем же было огород городить? На заседании присутствовала Людмила Николаевна. Добужинский сказал ей:
— Вы участвуете в заседании с правом выхода.
Вчера получены две повестки от Ара*. Коля вчера впервые пошел на службу: он контролер кино. 75 мил. в месяц, но служба невеселая. Пропадают все вечера. Считай головы всех посетителей. Он теперь затевает журнал, и я верю, что дело у него выйдет. Органический, простой, поэтический парень, без затей. Весь на ладони, за это его и любят. Вчера [низ страницы отрезан. — Е. Ч.]
19 июля. Весь день на балконе. Это моя дача. Сижу и загораю. Был вчера у Анненкова. Вместе с Алянским. Он прочитал свою статью о смерти искусства, написанную в бравурном евреинов- ском тоне. Есть отличные куски, и вообще он весь — художественная натура. Много дешевых мыслей — для читателя, а не для себя самого — но есть и поэзия, и остроумие, и хороший задор. Сегодня была Фаина Афанасьевна, был Лунц (едет корреспондентом Известий ВЦИКа на Волгу), был вечером Анненков, сел со мною рядом на кровати и требовал, чтобы я ему переводил новый американский журнал. Я в два часа перевел ему почти весь номер, он жадно слушал, не пропустил ни одного объявления: «А это что? Здорово!» Очень изящно одет, сидел у меня в перчатке. Я редактирую Бернарда Шоу* — для хлеба. Уже три дня не на что купить хлеба. [Низ страницы отрезан. — Е. Ч.]
