25 декабря. Вчера был у Гэнта и подъехал к нему как раз в ту минуту, когда он и два других американца, выпив под праздник, вышли по направлению к Мариинскому театру. Гололедица страшная. Они то и дело падали в шубах и, сидя на земле, хохотали, как школьники. Потом Гэнт затащил меня в театр на Петрушку, но я посмотрел чуть-чуть и сбежал. Сегодня с Колей решил организовать артель для распространения книг. Принял ванну, лежу, правлю «Королей и капусту». Утром была тоска до слез. После ванны заснул. Спал до 5. В 5 ч. Клячко по вопросу о распространении книг. У Розинера идея: везти книги в Мариинский театр, сегодня там еврейский вечер. Коля с Симой Дрейденом берут извозчика, везут книги в театр, сидят за столиками в фойе — и продают «Еврейскую Летопись», «Тараканище» и «Мойдодыра». Я иду к Бенуа. Он тут же рядом — на ул. Глинки, 15. Он опять потолстел, похож на сановника, весь в картинах, книгах, детях, гостях. Есть в его доме что-то библейское, еврейское. Тут же внук его, Татан, красавец, крупный, с золотыми кудрями. Он встретил меня тепло, широко, угостил кофеем и сам рядом ел, чавкая, с удовольствием. Картинки Анненкова одобрил, Чехонина — нет*. Напевал мотивы из «Петрушки» и спрашивал, откуда это? За столом три молодые дамы — жена Бенуа-младшего, дочь Бенуа Черкесова и еще какие-то. Чувствуется большая гармония, спетость. Бе- нуа посадил на колени своего внука и прочитал ему «Мойдодыра». Тут же за столом ребенок рассматривал десятки других картинок — в ребенке видна привычка смотреть картинки. Бенуа любит внука до ярости. «Посмотрите на эту уродину, — говорит он с диким любовным рычанием, — ну видали вы такую мерзкую рожу?» Если есть в доме ребенок, избалованный, и, так сказать, центральный, это, несомненно, Ал. Бенуа. Все в доме вертится вокруг него, а дом — полная чаша, атмосфера веселия и работы. Он сейчас занят по горло, работает для театра, но согласился сделать картинку для «Радуги». Подали огромную коробку конфет — их принес Ф. Ф. Нотгафт, издатель «Аквилона», по случаю выхода в «Аквилоне» новой книжки Бенуа «Версаль». «Ешьте, ешьте, К. И., а то я все съем», — говорил он, поглощая огромную уйму конфет. От Бенуа я ушел (унося атмосферу праздника) в Мариин- 1922 ский театр. Сидит Коля за столиком. Он не продал
ни одного экземпляра. Дорого. Подходят, берут в руки и кладут обратно. 25 миллионов — дорого. Сима продал один экземпляр! Сложили книги и поехали к Розинеру. Нехорошо я живу, по-обывательски. В моей жизни слишком много Розинера и слишком мало Ал. Бенуа.
30 декабря. Вчера самый неприятный день моей жизни: пришел ко мне утром в засаленной солдатской одежде, весь потный, один человек — красивый, изящный, весь горящий, и сказал, что у него есть для меня одно слово, что он хочет мне что- то сказать — первый раз за всю жизнь, — что он для этого приехал из Москвы, — и я отказался его слушать. Мне казалось, что я занят, что я тороплюсь, но все это вздор: просто не хотелось вскрывать наскоро замазанных щелей и снова волноваться большим, человеческим. Я ему так сказал; я сказал ему:
Нужно было придти ко мне лет десять назад. Тогда я был живой человек. А теперь я литератор, человек одеревенелый, и изо всех людей, которые сейчас проходят по улице, я последний, к кому вы должны подойти.
Поймите, — сказал он тихим голосом, — не я теряю от этого, а вы теряете. Это вы теряете, не я.
И ушел. А у меня весь день — стыд и боль и подлинное чувство утраты. Я дал ему письмо к Оршанскому, чтобы Оршанский помог ему (ему нужно полечиться в психиатрической больнице). Когда я предложил ему денег, он отказался.
Третьего дня я был у Оршанского. Деревянный флигель при лечебнице для душевнобольных. Жена — седая, без кухарки, замученная. Множество переполненных детскими книгами шкафов — в нескольких комнатах. Оршанский только что вернулся из Берлина и привез целые ящики новинок по художеству, литературе, педагогике, медицине и пр. Я так и впился в эту груду. А жена Оршанского сказала: «Я до сих пор еще не удосужилась даже перелистать эти книги». Приняли меня радушно, показали все свои богатства, и я так увлекся, что позабыл, что не обедал, и впервые (после завтрака) вкусил пищу в 10 1/2 ч. ночи, вернувшись домой. Оршанский указал мне комнату, где жил Врубель, — вверху, по деревянной лестнице, ход из кабинета.
У него собрание игрушек, которых я не успел осмотреть.
Сам Лев Григорьевич седоусый, простой, без пошлости, без роли — без позы, очень усталый и добрый.
Сегодня утром я должен написать предисловие о Синге — и все отлыниваю. А между тем пьеса уже набрана. Откладываю дневник и берусь за статью.
Снился Илья Василевский. К добру ли? 1922
Муркино утреннее. Мурка уговаривает Лидку встать: и ава Тоби встала, собака Джими встала, много собак Тоби тать, и ава Дими тать…
Побежала за Аннушкой: Анюта, папе или какалю, или тяй! (или какао, или чай)
Говорят ей: ну, скажи дяде спасибо!
Он и так дал!
А вчера было очень забавно. Она пристала ко мне, чтобы я нарисовал ей лошадку. Я по инерции сказал, не думая:
Дай сто рублей, нарисую.
