И занялся чем-то, забыл о ней. Вдруг смотрю, бежит и несет измятые бумажки. — На, га-га. (На, рисуй.)
1923 год
Вот и Новый Год. 12 часов 1923 года. Вчера у нас обедал Бенедикт Лившиц. Я весь день редактировал Joseph’a Conrad’a*, так как денег нет ниоткуда, Клячко не едет, не везет гонорара за мои детские книги. Очень устал, лег в 7 часов, т. е. поступил очень невежливо по отношению к Лившицу, моему гостю. Проснулся внезапно, побежал посмотреть на часы; вижу: 12 часов ровно. Через минуты две после того, как я встал, грохнула пушка, зазвонили в церкви. Новый Год. Я снова засяду за Конрада, — вот только доем булочку, которую купил вчера у Бёца. 1922 год был ужасный год для меня, год всевозможных банкротств, провалов, унижений, обид и болезней. Я чувствовал, что черствею, перестаю верить в жизнь и что единственное мое спасение — труд. И как я работал! Чего я только не делал! С тоскою, почти со слезами писал «Мойдодыра». Побитый — писал «Таракани- ще». Переделал совершенно, в корень свои некрасовские книжки, а также «Футуристов», «Уайльда», «Уитмэна». Основал «Современный Запад» — сам своей рукой написал почти всю Хронику 1-го номера, доставал для него газеты, журналы — перевел «Королей и капусту», перевел Синга, — о, сколько энергии, даром истраченной, без цели, без плана! И ни одного друга! Даже просто ни одного доброжелателя! Всюду когти, зубы, клыки, рога! И все же я почему-то люблю 1922 год. Я привязался в этом году к Мурке, меня не так мучили бессонницы, я стал работать с большей легкостью — спасибо старому году! Сейчас, напр., я сижу один и встречаю Новый год с пером в руке, но не горюю: мне мое перо очень дорого — лампа, чернильница, — и сейчас на столе у меня моя милая «Энциклопедия Британника», которую я так нежно люблю. Сколько знаний она мне дала, как она успокоительна и ласкова. Ну, пора мне приниматься за Синга, нужно же наконец написать о нем статью!
Вот что такое 40 лет: когда ко мне приходит ка- 1923
кой-нибудь человек, я жду, чтоб он скорее ушел. Никакого любопытства к людям. Я ведь прежде был как щенок: каждого прохожего обнюхать и возле каждой тумбы поднять ногу.
Вот что такое дети, большая семья: никогда на столе не улежит карандаш, исчезает, как в яму, и всегда кто-нб. что-нибудь теряет: «Дети, не видали ножниц?», «Папа, где моя ленточка?», «Коля, ты взял мою резинку?»
января 1923. Мурка стоит и «читает». Со страшной энергией в течение двух часов:
Ума няу, ума няу, ума няу, уманя,
перелистывает книгу, и если ей иногда попадется под руку слово, вставляет и его в эту схему, не нарушая ее. Раньше ритм, потом образ и мысль.
Мурку исцарапала белая кошка, случайно вторгшаяся в нашу кухню. Кошку стали выгонять. Мурка плакала, но кричала: я люба мяу! Я люба мяу. Мяу не бебя!
Мура вообще очень чувствительна. Я хотел ей дать книжку. — Цю эту нику (не хочу эту книжку). — Почему? — Мяу ам титю, а я не люба. (Там кошка ест птицу, а я не люблю.) Интересно: «хочу» у нее — хотю, а «не хочу» — цю.
января. Вчера Замятин читал свой роман «Мы»: скучно и неумно. Обывательская идейка. Я зевал, зевал, встал и ушел. У Замятина трусливое и блудливое дарованьице.
янв. Нечего записывать. Тоска. Едят меня Маршаки, Кляч- ки, Розинеры — и просвета не видно.
Боба клеит к елке украшения. Сейчас пришел взять бумагу на барабан. Мурка за ним — палец в рот. Сегодня днем она сидела на обеденном столе и барабанила на пишущей машине.
1923 можности. Она только твердила, как безумная: «Еще
де митя?» (где еще мышь) — и торопливо, торопливо, в большом возбуждении хватала, хватала, хватала. Это испугало меня (самый темп был страшен). Я сказал: кошка отдыхает, спит. Она легла на минутку, но потом опять: а где еще пиня? (птица). И пошла глотать маленьких пташек.
Я пробовал показать ей картинки. Я – мяу! – закричала она.
Вчера весь день сидел в канцелярии Публичной библиотеки, отыскивал в «Academy» рецензии о Syng’e.
6 янв., ровно 3 часа ночи. Сочельник. Встал, чтобы снова написать о Синге. Принимаюсь писать третий раз, все не удается. Напишу и бракую. Вчера портной Слонимский принес мне костюм. Первый раз костюм не доставил мне удовольствия. Клячко дал мне новый миллиард, но за это я целый день был в обществе Розинера — что тягостно, т. к. это очень подавляющий меня пошляк.
8 часов. Мурка была в кровати, когда ей сказали, что Дедка Мороз, может быть, принес ей на елку подарки. Как она закричала: куку, куку (куклу), и торопила, чтобы ее одевали. Топ-топ, топ к елке, и не знает, куда смотреть. Легла на живот, глядит под елку, видит куклу — и как зачарованная. Потом к маме: «Ти дума, это яя (зайчик), а это кука». Я опять за Синга.
он приходит в восторженное состояние, и люди на- 1923
чинают ему страшно нравиться.
Я сидел за столиком с его женой, — сестрой жены, Липочкой, — инженером Куком, — инженером Ш-овским, и т. д. Он подводил к нашему столу то того, то другого, как будто он первый раз видит такое сокровище, и возглашал:
Вот!
Даже Браудо подвел с такими одами, как будто Браудо по меньшей мере Лессинг. Какую-то танцорку подвел со словами:
