17 янв. У Ю. П. Анненкова познакомился с сыном Павла Васильевича Анненкова, «друга Тургенева». Рамоли окончательный. Остаточки какой-то визиточки, мутный глаз, седина и перстенек на мизинце. Интересуется больше всего генеалогией рода дворян Анненковых — ради чего и приходит к Юрию Павловичу и рассматривает вместе с ним листы, где изображено их древо. — Был дня два назад у м-ра Keeny и его жены — рыжей уроженки Георгии — южного штата Америки. Единственный американец, который интересуется искусством, литературой. Они дали мне книгу нашумевшего Mencken’a «Prejudices»[41]. Ничего особенного. Я писывал и лучше в свое время. Сегодня утром был у окулиста — иду покупать очки.
Вчера купил очки. Лида: я думаю: как хорошо устроена человеческая голова — специально для очков. Не было бы ушей, гвоздики пришлось бы вбивать. У Мурки такое воображение во время игры, что, когда потребовалось ловить для медведя на полу рыбу, она потребовала, чтобы ей сняли башмаки. Сейчас она птичка — летает по комнатам и целыми часами машет крыльями.
20 янв. Был у американцев. Обедал. Американцы как из романа: Brown из Бруклина, Renshaw — в черных очках и д-р Гэнт, нескладный и милый. Мы сидели в parlour42 и разговаривали о литературе. Браун дал мне дивный роман «Babbitt» by S. Lewis43. Я сижу и упиваюсь. Ой, сколько навалили корректуры: Некрасов (от Гржебина), журнал «Современный Запад» и проч.! Когда я с этим справлюсь? Вчера был в ложе у Конухесов на первом выступле- 1923 нии Н. Ф. Монахова в «Слуге двух господ» — первом
после его выздоровления. Эту пьесу я уже видел — раз — сидел в той же самой ложе у Блока: тогда Блок привел нас и в тех местах, где ему казалось, что мы должны смеяться, оглядывался, смеемся ли мы, и очень радовался, если мы смеялись. Я первый раз почувствовал себя сорокалетним: сидел с двумя пожилыми дамами (m-me Конухес и madame Клячко) как с равными, шутил по-сорокалетнему. Не хватает только в карты играть. Вчера было Крещение, мы во «Всемирной» условились, что будем слушать Замятина. Пришли Волынский, Ольденбург, Владимирцов, я. Ольденбург, слушая, спал и даже похрапывал. Владимирцов дергал головою, как будто его жмет воротник. Тихонов правил корректуры. Волынский, старенький, сидел равнодушно (и было видно, каким он будет в гробу; я через очки впервые разглядел, что, когда он молчит, у него лицо мертвеца). Ой, как скучно, и претенциозно, и ничтожно то, что читал Замятин. Ни одного живого места, даже нечаянно. Один и тот же прием: все герои говорят неоконченными фразами, неврастенически, он очень хочет быть нервным, а сам — бревно. И все старается сказать не по-людски, с наивным вывертом: «ее обклеили улыбкой». Ему кажется, что это очень утонченно. И все мелкие ужимки и прыжки. Старательно и непременно чтобы был анархизм, хвалит дикое состояние свободы, отрицает всякую ферулу, норму, всякий порядок — а сам с ног до головы мещанин. Ненавидит расписания (еще в «Островитянах» смеется над Дьюли, который даже жену целовал по расписанию), а сам только по этому расписанию и пишет. И как плохо пишет, мелконько. Дурного тона импрессионизм. Тире, тире, тире… И вся мозгология дурацкая: все хочет дышать ушами, а не ртом и не носом. Его называют мэтром, какой же это мэтр, это сантиметр.
Слушали без аппетита. Волынский ушел с середины и сделал автору только одно замечание: нужно говорить не Егова, но Ягве. (Страшно характерно для Волынского: он слушал мрачно и мертво, но при слове Егова оживился; второй раз он оживился, когда Замятин упомянул метафизическую субстанцию.) Потом Волынский сказал мне, что роман гнусный, глупый и пр. Тихонов — как инженер — заметил Замятину, что нельзя говорить: он поднялся кругами; кругами подняться невозможно, можно подняться спиралью*, и все заговорили о другом. Ольденбург — о пушке. Оказывается, Пулковская обсерватория уже не дает сигнала в крепость, когда наступает 12 часов. Сигнал дается только на почтамт, поэтому пушке доверять нельзя. И стал читать свою статью — о «Новом Востоке», которая после замятинских потуг показалась и свежей и милой. Ах, я забыл сказать, что Гэнтт повел меня round the
corner44 в Мариинский театр, и там в ложе я увидел 1923
двух дам — очень пышных. Когда они оглянулись — это оказались С. А. Гагарина и Оболенская — очень-очень простые — а для американцев Princesses45.
26 января. Мура была вчера на улице: «была не ночь, а луна топ-топ». Это ее очень удивило.
