В Доме Искусств — матримониальные новости. И. Я. Били- бин, находящийся ныне в Каире, вдруг воспламенился похотью и послал признание в любви находящейся в Доме Искусств художнице Щекотихиной. Телеграмма требовала: отвечай только нежными словами. Цензура заподозрила здесь шифр, но потом, узнав в чем дело, рассмеялась и благословила благородную страсть. Ще- котихину я помню — полунищую, в страшном унижении в холодной комнате Дома Искусств. Теперь она окрылена и счастлива. Мы с Клячко, зная, что Щекотихину посещает почти ежедневно Замирайло (он приходит к ней в 6 часов топить печку; изменил милейшей Анне Александровне Врубель), сунулись к ней в номер. Клячко увидел ее и обалдел: «вот эту женщину вызывают в Египет! Бедный Египет. Разве в Египте не хватает уродов!»
А тут, рядом, в комнате Екатерины Павловны Султановой — другое матримониальное дело: сын ее Юра, недоросль, женится. «Пришел, упал на пол, поцеловал мою ногу и говорит: мама, прости!» Я так и догадалась: — «Женишься?» — «Женюсь». Он без мамы — даже штанишек не мог расстегнуть, до 30 лет жил с нею в одной комнате, и был совершенно проглочен ею, а теперь — вот! Женится!
Навалилась на меня лавина гржебинской корректуры и раздавила меня!
Мура читает: «Котя, Котя, то ти отя?»
30 января. Вынырнул из некрасовской корректуры! Кончил Мюнгхаузена. Прибежала Мурка:
— Дай Моньдондынь! (Мойдодыр)
Третьего дня был у Розинера, встретился там с Сытиным. Бессмертный человек. Ласков до сладости. Смеется каждой моей шутке. «Обожаемый сотрудник наш»; и опять на лице выражение хищное. Опять он затеял какие-то дела. Это странно: служит он просвещению бескорыстно — а лицо у него хищное, и вся его шайка (или «плеяда») — все были хищные: Дорошевич, Руманов, Григорий Петров — все становились какими-то ястребами — и
1923 был им свойствен какой-то особенный сытинский
хищный азарт! Размашисты были так, что страшно, — в телеграммах, выпивках, автомобилях, женщинах. И теперь, когда я сидел у Розинера — рядом с этим великим издателем, который кланялся (как некогда Смирдин) и несколько раз говорил: «я что! я ничтожество!», я чувствовал, что его снова охватил великий ястребиный восторг.
И опять за ним ухаживают, пляшут вокруг него какие-то людишки, а он так вежлив, так вежлив, что кажется, вот-вот встанет и пошлет к … матери.
Вчера утром был у Замирайло. На лестнице у него нестерпимо пахнет кислой капустой и кошками. Он в сюртуке, подпоясан кушаком, красив и ясен. С радостью взялся иллюстрировать мои сказки. Руки в копоти — топит печку. В комнате шесть градусов. Пыль. На стене гравюра Дорэ («суховато», говорит он; «но ведь Дорэ не был гравер») и два подлинных рисунка Дорэ (пейзаж в красках и карандашный рисунок), лупа на каком-то стержне и дешевая лубочная картинка о вреде пьянства. «Очень мне нравится, — говорит он, — сколько народу и как скомпоновано». У него на столе недоконченный (и очень скверный) рисунок, дама с господином, вроде Евг. Онегина. Это иллюстрации, заказанные ему издательством «Красный путь» (!) —к роману Анатоля Франса «Боги жаждут». «Чертвозь- ми, не люблю я Франса —делаю против воли —за-ради денег». Я поговорил с ним о Щекотихиной. «Да, ей Билибин присылал такие теплые письма и телеграммы, что в Питере становилась оттепель: все начинало таять. Вот она вчера уехала, и сегодня впервые — мороз!» (Вчера действительно было впервые 10 градусов, а до сих пор погода —как на Масленицу: тает и слякотно.)
Сегодня Замирайло был у Клячко и принял заказ. Его так увлекли мои сказки, что, по его словам, он уже в трамвае по дороге сюда — рисовал на стекле танцующего Кита. Замечательно возрождение of old aristocracy in Russia46. Я вчера был в одном доме — вечером и почувствовал, что я осужден навеки за то, что я в коричневом костюме. Хозяин дома — бывший барон, его жена — бывшая княжна, гостит у них бывшая княжна — и все так церемонно, благовоспитанно, как прежде. И ездят к ним американцы и устраивают суаре и балы — и тон очень заносчивый и высокий.
Доктор у Чехонина рассказывал, что рабочий (больной) сказал ему: вот погодите, поколотим Францию — легче будет жить. Изумительно забывчив русский народ. Не помнит вчерашнего дня.
1923
Вчера пела Зеленая в «Балаганчике»:
Говорять, в Америке Ни во что не верують. Молоко они не доют, А в жестянках делають.
Сяду я в автомобиль На четыре места — Я уж больше не шофер — Председатель треста.
В «Балаганчике» пою, Дело не мудреное, Никто замуж не береть, Говорять: Зеленая.
Были гости у меня, Человечков двести. А потом они ушли С обстановкой вместе.
Есть калоши у меня, Пригодятся к лету, А по совести сказать: У меня их нету.
