Тихонов, передавая мне эту бумагу, думал, что я буду потрясен. Художник Радаков говорит: «Если бы такая беда случилась со мною, я запил бы на две недели». А я, что называется, ни в одном глазу. Мне так привычны всякие неправды, уколы, провалы, что я был бы удивлен, если бы со мною случилось иное. Черт с ними — жаль только потерянных дней. Да и какая беда, если никто не прочтет предисловия, — ведь вся Россия — вот такие Старостины, без юмора, тупые и счастливые. Я написал вчера бумагу, что Синг не писал сатир, что я не отрицаю социальных мотивов творчества и т. д., и т. д., и т. д. Вкрапил язвительные уколы: только тот, кто зна- 1923 ет прочие сочинения Синга, кто знает Ирландию,
кто знает английскую литературу, может судить о том, прав я или нет. Но это больше для шику. Вот Коган или Фриче знают английский язык, а что они понимают. Lord, what do they understand.[48]
Вчера был у Розинера. Все торгуемся насчет «Крокодила».
Клячко оказался мелким деспотом и скувалдой. Чехонину не платит, мне не платит, берется за новые дела, не рассчитавшись за старые, мое стремление помочь ему рассматривает как желание забрать все в свои руки…
Читаю роман Arnold’a Беннета «The Card»[49] — очень легко, изящно, как мыльная пена, но, боже, до чего фельетонно — и ни гроша за душой. Автор ни во что не верит, ничего не хочет, только бы половчее завертеть фабулу и, окончив один роман, сейчас же приняться за другой.
Февраль 13, вторник. Суета перед отъездом в Москву. Мура больна серьезно. У нее жар седьмые сутки. Очень милые многие люди в Ара, лучше всех Кини (Keeny). Я такого человека еще не видал. Он так легко и весело хватает жизнь, схватывает все знания, что кажется иногда гениальным, а между тем он обыкновенный янки. Он окончил Оксфордский Университет, пишет диссертацию о группе писателей Retrospective Review50 (начало XIX в.). Узнав о голоде русских студентов, он собрал в Америке среди Young Men Christian Association51 изрядное количество долларов, потом достал у евреев (Hebrew Students52) небольшой капитал и двинулся в Россию, где сам, не торопясь, великолепно организовал помощь русским профессорам, студентам и т. д. Здесь он всего восемь месяцев, но русскую жизнь знает отлично — живопись, историю, литературу. Маленький человечек, лет 28, со спокойными веселыми глазами, сам похож на студента, подобрал себе отличных сотрудников, держит их в дисциплинированном виде, они его любят, слушаются, но не боятся его. Предложил мне посодействовать ему в раздаче пайков. Я наметил: Гарину-Михайловскую, Замирайло, жену Ходасевича, Брусянину, Милашевско- го и др. А между тем больше всех нуждается жена моя Марья Борисовна. У нее уже 6 зим подряд не было теплого пальто. Но мне неловко сказать об этом, и я не знаю, что делать. На днях я взял
Кини с собою во «Всемирную». Там Тихонов делал 1923
доклад о расширении наших задач. Он хочет включить в число книг, намеченных для издания, и Шекспира, и Свифта, и латинских, и греческих классиков. Но ввиду того, что нам надо провести это издание через редакционный сектор Госиздата, мы должны были дать соответствующие рекомендации каждому автору, например:
Боккаччо — борьба против духовенства.
Вазари — приближает искусство к массам.
Петроний — сатира на нэпманов и т. д.
Но как рекомендовать «Божественную Комедию», мы так и не додумались.
Уходя с заседания, Кини спросил: «What about copyright?»[53]Я, что называется, blushed54, потому что мы считаем copyright пережитком. Кини посоветовал издать Бенвенуто Челлини. Вчера в поисках денег был я у Клячко. Там Радаков (он иллюстрирует «Зайчиков» Полонской) рассказывал, как великолепен русский язык. В Москве под Новый год он видел рабочего пьяного. Рабочий стоял у стены и вдруг его вырвало. Извозчик сказал:
Вот, харчами хвастает.
А милиционер прибавил:
Ключ от ж. потерял.
Последняя фигура действительно прекрасна: он и открыл бы сзади, да ключ потерял.
Волынский: адвокат. Его пафос всегда пафос оратора. К Достоевскому он подошел именно как талмудист, тонко разбираясь в религиозной символике, но больше ничего не увидел, ибо он чувствует только расовое — и больше ничего. Три четверти его писания — графоманство. Он часто неграмотен. Эрудиция у него — адвокатская: для цитат и пускания пыли в глаза. Эстетика дурного тона. Фразы с загогулинами. Я не верю в его книгу о Леонардо, ибо о Леонардо легче написать, чем, напр., о Замирайло или Ал. Бенуа, потому что о Леонардо написаны горы. А живых ощущений литературы Волынский не имеет. Он не умел бы ни звука сказать о Пильняке, о Блоке (как поэте), о Слонимском. То, что когда-то он писал о Чехове, о Гиппиус, о Бунине — просто вздор. Что же хорошо у Волынского? — Поза. Его позиция борца
1923 за «идеализм», пострадавшего от реалистов, натура
листов и пр. Этим он мил и дорог всем, этим он создал себе крупное имя. Остальное миф.
