10 мая. Нет, нет, уехать отсюда завтра же. Что мне нужно? Устроить дела и фюить. Эти два дня особенные. Вчера я бродил из конца в конец, не находя себя. Тоска. Выбит из колеи — полгода без дела. Был вчера у Блока, потянуло на его квартиру, прошел пешком с Невы, по Пряжке; мальчишки барахтались на берегу. Вот его грязно-желтый дом, — грязно-зеленый подъезд, облупленный черный ход. Звоню. Кухарка открыла. Слева в прихожей телефон, где сохранился почерком Блока перечень телефонных номеров — «Всемирная Литература», Горький и т. д. Вышла ко мне навстречу тетка, Бекетова Марья Андреевна. Бекетова — поправилась, стала солиднее, видно, внутренне она в гармонии с собой. — «Вот живу в комнате покойной сестры!» — сказала она. Это белая узкая комната, где за тонкой перегородкой матросы. На стене большой портрет Блока работы Т. Н. Гиппиус, множество карточек, и вот тетка сидит среди этих реликвий и пишет новую книгу о Блоке — текст к фотокарточкам, которые хочет издать к годовщине смерти Блока Алянский. Я сел за столиком у окна и стал перелистывать журнал «Вестник», издававшийся Блоком в детстве. О, как гениально все это склеено, переплетено, сшито, сколько тут бабушек, тетушек, нянюшек. Почерк совсем другой — и весело, весело. А карточки трагичны. Особенно та, где Блок отвернулся от стола — от всех — Лермонтовым, и глядит со страхом вперед; и даже по детским карточкам видно, что бунтарь. Руки очень самостоятельно — в детстве. Марья Андреевна стала читать мне свою рукопись, там, конечно, нет и догадки, кто такой Блок, там мирный и банальный Саша, любимец, баловень, а не — «Ночные часы». Интересно только, как он посдирал платья с гвоздей, чуть его заперли в чулан, — да и то анекдот. О, какое страшное 1923
лицо у него на балконе, на Пряжке! Тетка об этом не знает ничего. И все чувствуется какое-то замалчивание — замалчивается роль Любовь Дмитриевны, замалчивается та тягость, которую наложила на Блока семья, замалчивается сам Блок. Про Любовь Дмитриевну она сказала: «Люба сюда своего портрета не дает (в альбом). Она хочет остаться в тени. (Помолчав.) Такая скромность!» Это не утешило меня, и я пошел к Ершову (певцу, Ивану Васильевичу). Он живет в том же доме, где жил Блок, и Блок так хорошо отзывался о нем. У Ершова молодая жена, 6-летний сын, в каске, плохие картины, «Ара». По приемам он похож на архиерейского певчего, — простодушен, в потертой шляпе, жалуется на бедность (получаю раз в неделю 300 рублей и больше ничего! триста миллионов!). О Блоке ничего путем вспомнить не может. «Вот портрет С. Рахманинова, работы Ционглинского продаю, не купят ли ваши знакомые, хочу уехать». Очень бранит Экскузовича, директора Государственных Актеатров, который всех прижимает, а сам спекулирует на валюте. — От него я к Рози- неру, не застал, он в Москве. Я к Ольге Форш. Она одна — усадила — и начала говорить о Блоке. Говорила очень хорошо, мудро и взволнованно, о матери Блока:
Да она ж его и загубила. Когда Блок умер, я пришла к ней, а она говорит: «Мы обе с Любой его убили — Люба половину и я половину».
Много говорила о стихах Блока — я стал успокаиваться, но пришли С. П. Яремич и Сюннерберг. Я попрощался и ушел к Выгодскому. У него гости — евреи какие-то. Я наскочил на сборник украинских стихов, зачитался, но скоро ушел.
Теперь все говорят о том отвратительном ультиматуме, который Англия предъявила России*. По общему мнению, ультиматум не грозит войной, но я чувствую, что война будет. Коля читал газету вслух и вдруг сказал:
Эх, пойду воевать и так раскокаю этих англичан и вообще чухонцев.
На бирже нехорошо. Я по рассеянности не разменял вчера своих денег, полученных за Панаеву, и потерял долларов 25. Но я обтерпелся — и уже не волнуюсь. Спать, однако, вторую ночь не могу. — Прочитал без удовольствия «Университеты» Горького, «Аэлиту» Толстого, «Председателя» Аросева, «В лесу» Микитова. Все — так себе, полухалтура.
Мура называет Жозефину Фифифина.
14 мая. Колин товарищ Леня Месс — красивый, матоволикий скульптор. Небольшого роста, молчаливый, изящный, значитель- 1923 ный. Мы с Колей зашли за ним и пошли втроем в
Эрмитаж. Долго ходили по залам скульптуры, потом смотрели немцев, голландцев, англичан — перед «Данаей» Рембрандта я умер от упоения. Мне слышалась музыка, как будто я вижу первую в жизни картину. Другие картины хороши или плохи, а эта — абсолютна, на веки веков. И еще поразила меня маленькая (сравнительно) картина Тициана — женский портрет в круглой зале — и больше ничего. Остальное — литература. Эрмитаж полон. Интерес к искусству сильно вырос в массах. Но бедные зрители. Ходят неприкаянные, скучая, не зная, куда смотреть, а руководители экскурсий мелют вздор — и так громко, что мешают смотреть.
Очень интересна сегодняшняя газета*.
