Был у Ахматовой. Она показывала мне карточки Блока и одно письмо от него, очень помятое, даже исцарапано булавкой. Письмо — о поэме «У самого моря». Хвалит и бранит, но какая правда перед самим собой…* Я показал ей мои поправки в ее примечаниях к Некрасову. Примечания, по-моему, никуда не годятся. Оказывается, что Анна Ахматова, как и Гумилев, не умеет писать прозой. Гумилев не умел даже переводить прозой, и когда нужно было написать предисловие к книжке «Всемирной Литературы», говорил: я лучше напишу его в стихах. То же и с Ахматовой. Почти каждое ее примечание — сбивчиво и полуграмотно. Напр.: Добролюбов Николай Александрович (1836—1861), современник Некрасова и имел с ним более или менее общие взгляды.
Клейнмихель главное лицо по постройке…
Байрон имел сильное влияние как на Пушкина, так и на Лермонтова.
Я уже не говорю о смысловых ошибках. Элегия — «форма лирического стихотворения» и т. д. В одном месте книги, где у меня сказано: «пьесы ставились», она переделала: «одно время игрались».
Я не скрыл от нее своего мнения о ее работе и сказал, что, должно быть, это писала не она, а какой-то мужчина.
Почему вы так думаете. Мужчина нужен только чтобы родить ребенка.
Сейчас иду в «Былое» к Щеголеву.
15 мая. Анна Ахматова стилизуется под староверку. Вчера очень подчеркнуто радовалась, что наступило первое мая, «Настоящее первое мая»*. К Щеголеву пришли при мне жена Замятина и О. А. Судейкина и соблазняли: выпьем, давайте кутить по случаю 1-го мая. Вчера Мура поссорилась с Бобой. Я сказал: иди, Мура, я тебя поцелую.
— Только Бобу не целуль! 1923
18 мая. Возле Веры Александровны (нашей секретарши) стоят Ф. Сологуб, Б. Лившиц и Лозинский и сочиняют дифирамб. — Какая рифма к слову Моховую? — спросил Сологуб. — Вскую, — ответил Лозинский, и Сологуб сказал:
Скажи мне вскую, Красней пурпура, На Моховую Идешь ты, дура?
После этого он спросил у нас, куда мы идем. Я сказал: туда же, куда вы.
Куда один баран, туда и все стадо! — сказал он.
К Щеголеву в «Былом» его служащая обратилась за деньгами.
Проживете! — сказал Щеголев.
Она вышла из кабинета вся в слезах. Через несколько минут он выкатил свое бочкоподобное брюхо — к ней. — Ну-ну, так бы вы и говорили, — и стал совать ей в руку один червонец, который она долго отодвигала, а потом взяла.
Мурочка была в ритмической школе со мною и М. Б. и почувствовала себя там так хорошо, что не хотела уходить.
Ах, какая канитель с репинскими деньгами*. Опять Абрам Ефимович затягивает платежи. А я решил сегодня послать их. Вести о том, что разгромлена моя дача, не ужасают меня, и я ужасаюсь под диктовку Марии Борисовны. Мне гораздо больнее, что разгромлена моя жизнь, что я не написал и тысячной доли того, что мог написать.
Был у Серапионов. Читал мне свои стихи Антокольский — мне вначале они страшно нравились, он читает очень энергично, — но потом я увидел, как они сделаны, и они разнравились.
Полонская читала так себе. Несколько раз вбегала Мариэтта Шагинян. Каверин говорил резкие вещи с наивным видом. Напр., Антокольскому сказал:
А все же в ваших стихах — не обижайтесь — много хламу.
Лунц (больной ревматизмом) сказал Коле:
Знаешь, твои стихи начинают повторяться. Все веточки, букашки, душа, и непременно что-нибудь «колышется».
Тон очень простой, наивный и труженический. Потом домой по полубелой ночи.
25 мая. Удивительно точный сон, от которого я проснулся. Будто я депутат думы и стою не у той двери, где надо. Нужно мне голосовать, нужно сказать что-то хорошее, я (еще с одним) бегаю
1923 по коридорам, ищу ту дверь, какая нужна (без пиджа
ка, подтяжки), не нахожу, бегаю, бегаю. Снова оказываюсь не у той. Предо мною картина Репина «Государственный Совет». Я думаю, нужно будет написать Репину, что его картина в Думе, и тут же соображаю: нет, Дума разогнана, картина взята в музей, должно быть. Надеваю пенснэ и вижу, что картина — на диване сидят шестеро: три помятых генерала и три старые бойкие дамы, я к ним — они живые, разговаривают. Я говорю с одной дамой и ухожу. В руках у меня «Чукоккала» и какая-то картина Репина, украденная мною в Гос. Думе. Дело в Москве, хотя мне и надо на Загородный. Надо, главным образом, спрятать картину. Где спрятать картину? Я мечусь по всей Москве. Где спрятать картину? Тоска. Идет снег. Со мною женщина — сестра m-me Шабад. Где спрятать картину? Жду какого-то трамвая — и бегу от него прочь. И вот возмездие. Оказывается, дама ушла — унесла с собою «Чу- коккалу», а картина оказалась олеографией, а я упал в яму (ясно помню снежок, глину, камни на дне), летел, летел туда довольно долго, головой вниз, глядя на предстоящие мне камни, — и разбился, и проснулся с тем чувством, что и в жизни со мною то же: не знаю, в какую дверь, не знаю, в какую дверь — и яма.
27 мая. М. Б. Мурке: надо дома быть. Мурка (хочет гулять): — Это не панель, это не удила (улица), это не небо!
Вечером буря. Град, гром. На Муру огромное впечатление. Во время грозы она кричала:
Г(р)ом! пошел вон, — и топала на него ногами. И так запугала себя, что в конце концов спросила:
Что это там на корзинке?
Бобин ранец.
