Корень Габриак. Мы с Замятиным вчера вправо — спасаясь от Макса и кривоногой девицы. Каменисто под ногами, но хорошо. У него свойство — сейчас же находить для себя удобнейшее место — нашел под горкой — безветренное, постлал лохматую простыню — и лег, читал Флоренского «Мнимые величины в геометрии»*. Мы лежали голые, у него тело лоснится, как у негра, хорошее, крепкое, хотя грудь впалая. Читая, он приговаривал, что в его романе «Мы» развито то же положение о мнимых величинах, которое излагает ныне Флоренский. Потом я стал читать Горького вслух, но жара сморила. Мы пошли на пляж — и невзирая на дам, стали купаться — волна сильная, я перекупался. И сразу почувствовал, что спать не буду.
«Каменная болезнь». Ни я, ни Замятин не собирали до сих пор камней, но дней пять назад я нашел два камушка, Замятин тоже и с тех пор страстно, напряженно ищем, ищем, ищем — стараясь друг друга перещеголять. Здесь было два детских утра, где я читал «Тараканище», «Крокодила», «Мойдодыра», «Мур- кину книжку» — и имел неожиданно огромный успех.
20 м. 1-го 4 окт. 1923. Замятин: «Отныне буду любить всех детей, как Чуковский».
Замятин: «Все спят, вся деревня спит, одна Баба Яга не спит». По поводу моей бессонницы.
[Отдельный листок.]: «1923. Кусок из уничтоженного мною дневника».
Замятин хороший, тамбовский, очень несложный, осторожен, уклончив, чистоплотен и безинициативен. Когда он купается, волна растреплет его английский пробор — и он становится очень молодым и талантливым. В жизни, как и в литературе, он идет на поводу чужого стиля. — Сонька и Ирина пришли ко мне есть виноград — о, какой чудный лежал у меня на столе. Ирина читала «Террор» и записки какой-то дуры обо мне. Пахло полынью, я думал о Соньке. Она воспитанница Черткова, ее мать родная сестра Чертковой; она вегетариантка, толстовка, а сладострастна, честолюбива, вздорна, ветрена. Очень интересно, к че- 1923 му ведет чертковизм. В детстве она читала только
«Маяк»*, а теперь она может только с вожделением смотреть на мужчин, истинно страдать, если какой-нибудь мужчина увлечен не ею, ненавидеть ту, кем он увлечен (все равно кто, все равно кем), жаждет нравиться кому бы то ни было какой угодно ценой. А с виду монахиня, очень застенчивая. Зубы у нее редкие, знак ревности, нос курносый, толстовский, тело все в волосах, отчего ее прозвали «Сонька меховая нога». История ее страшная: когда ей было 17 лет, она сошлась с 47-летним Оболенским, мужем ее тетки, и жила с ним года четыре — к великому скандалу всей семьи Толстых. Вдруг обнаружилось, что один из ее родственников, Сухотин, в чрезвычайке, что ему угрожает расстрел. Она стала хлопотать о нем, спасла его, его стали отпускать к ней, он влюбился в нее (он был мужем Ирины Энери и имел от нее дочку); Сонька кинула Оболенского, которому теперь за пятьдесят, и сошлась с Сухотиным. Его освободили — она вышла за него замуж, и обнаружилось (на третий месяц после свадьбы), что у него сифилис, на почве которого с ним случился удар. Тогда она пустилась в разврат — сошлась с каким-то, как она говорит, жидом и т. д. А ей всего 23 года — и все вокруг благоговеют пред ее чистотой.
Она та самая девочка, которой Толстой рассказывал об огурце.
Она очень много читает, кажется, не глупа, дружит с Иринкой и, когда я приехал, только что вернулась пешком из Ялты, куда ездила с Ириной и некиим Августом.
Нужно записать еще о г-же Вересаевой, Марии Гермогеновне. Ей лет пятьдесят, полон рот золотых зубов, есть морщины, но она чувствует себя даже не 18-летней, а 17-летней девицей. Кокетлива, «весела, что котеноку печки» , ходит нарочито грациозной походкой, смеется игриво и, очевидно, страшно жаждет любви. Полунезнакомым людям в табльдоте заявила, что ее муж изменил ей, что сама она воспитана на «Анне Карениной» и проч. Когда я сказал ей, зачем вы так конфузите вашего мужа, ведь мы знаем его как очень благонравного писателя, она ответила: «уверяю вас, что писатели всегда противоположны тем идеям, которые они проповедуют. Если в книгах они проповедуют благородство, значит, они подлецы. Все благородство, какое у них есть, они отдают книгам, так что им самим ничего не остается». Конечно, это очень автобиографично. Вересаев, по ее словам, изменил ей с сестрой милосердия. Изменил и сейчас же написал об этом пьесу. Когда он читал эту пьесу Максу, он, по словам Макса, плакал и протирал очки, плакала и она.
Нужно описать, как уезжали из Коктебеля мы с Замятиным. Он достал длинную линейку, Макс устроил торжественные проводы, которые длились часов пять и вконец утомили всех. На башне был поднят флаг. Целовались мы без конца.
Из крана одной уборной еле каплет вода. Замятин предлагает обратиться к урологу Грачеву, чтобы тот отремонтировал кран.
