У Анненковых в доме трагедия. Анненков уже пять лет находится в связи с артисткой Тиной Мотылевой, которая в таком приукрашенном виде изображена у него в книге «Портреты»*. Жена Анненкова, кроткая глуховатая Леночка, знала это, но не очень волновалась. — Главное, духовная связь! — говорила она себе. Но Анненков, после московских успехов, прочно сошелся с Тиной, Тина стала называть себя в Москве его женою, и вот неделю назад Анненков заявил Леночке, что он женится на Тине. Леночка в великой тоске. Была у нас. Плакала. «Я эту Тину приютила, отдала ей последнюю рубаху, а она… курит эфир… разоряет Юру, требует у него денег… он с Кавказа послал ей туфли… разве она любит его так, как я… денег я от него не хочу, ни за что, ни копейки… Он говорит, что он дарит мне свою мебель, ту, которая у нас в квартире, но ведь эта мебель не его, эту мебель нам дали на время знакомые… Но я его люблю, всю эту ночь мы с ним составляли каталог его картин… Я плачу и он плачет… Он говорит: я тебя люблю, а та меня околдовала… Ту я ненавижу… Ты знаешь: возьми со стены ее портрет и повесь в клозете… Там ей настоящее место… И знаешь что: когда я буду приезжать в Питер, ты будешь моей любовницей… Я ни за что, ни за что… Хотя я его так люблю, так люблю.»
А Юрочка потолстел, франтит, завален заказами.
Мы очутились с Мурой в темной ванной комна- 1923
те; она закричала: «Пошла вон!» Я спросил: «Кого ты гонишь?» — «Ночь. Пошла вон, ночь».
Мурка плачет: нельзя сказать «туча по небу идет», у тучи ног нету: нельзя, не смей. И плачет.
Поет песню, принесенную Колей:
Ваня Маню полюбил, Ваня Мане говорил: Я тебя люблю, Дров тебе куплю, А дрова-то все осина, Не горят без керосина, Чиркай спичкой без конца, Ланца дрица цы ца ца!
И говорит: «Он ее не любит, плохие дрова подарил ей». Лида сказала Муре, пародируя маршаковский «Пожар»:
Мать на рынок уходила, Дочке Муре говорила: Печки, Мурочка, не тронь, Жжется, Мурочка, огонь.
Мура послушала и сказала: так нельзя говорить. — Почему? — «Потому что дальше будет:
Стало страшно бедной Лене, Лена выбежала в сени, —
а если ты скажешь:
Стало страшно бедной Муре, Мура выбежала в сени, —
то будет некрасиво». — Словом, она сообразила, что Лидин вариант, в дальнейших строках лишит это стихотворение рифмы! А ей 3 1/2 года.
Ноябрь 14, 1923, среда. Был вчера у Ахматовой. Она переехала на новую квартиру — Казанская, 3, кв. 4. Снимает у друзей две комнаты. Хочет ехать со мною в Харьков. Теплого пальто у нее нет: она надевает какую-то фуфайку «под низ», а сверху легонькую кофточку. Я пришел к ней сверить корректуру письма Блока к ней — с оригиналом. Она долго искала письмо в ящиках комода, где в великом беспорядке — карточки Гумилева, книжки, бумажки и пр. «Вот редкость» — и показала мне на французском
1923 языке договор Гумилева с каким-то французским
офицером о покупке лошадей в Африке. В комоде — много фотографий балерины Спесивцевой — очевидно, для О. А. Судейкиной, которая чрезвычайно мило вылепила из глины для фарфорового завода статуэтку танцовщицы — грациозно, изящно. Статуэтка уже отлита в фарфоре — прелестная. «Оленька будет ее раскрашивать…» Со мною была Ирина Карнаухова. Так как Анне Андреевне нужно было спешить на заседание Союза Писателей, то мы поехали в трамвае № 5. Я купил яблок и предложил одно Ахматовой. Она сказала: «На улице я есть не буду, все же у меня — «гайдуки»[62], а вы дайте, я съем на заседании». Оказалось, что в трамвае у нее не хватает денег на билет (трамвайный билет стоит теперь 50 миллионов, а у Ахматовой всего 15 мил.). «Я думала, что у меня 100 мил., а оказалось десять». Я сказал: «Я в трамвае широкая натура, согласен купить вам билет». — «Вы напоминаете мне, — сказала она, — одного американца в Париже. Дождь, я стою под аркой, жду, когда пройдет, американец тут же нашептывает: «Мамзель, пойдем в кафе, я угощу вас стаканом пива». Я посмотрела на него высокомерно. Он сказал: «Я угощу вас стаканом пива, и знайте, что это вас ни к чему не обязывает».
В Союзе решается дело о Щеголеве и Княжнине*. Щеголев сдавал Княжнину работу от Госиздата, причем на подряде сам прирабатывал толику. Ахматову очень волнует это дело. «Ах, как неприятно… Какие вскрылись некрасивые подробности».
Придя во «Всемирную», я застал там Житкова, которого и свел с Замятиным. Житков, мой кумир в детстве, теперь оказался каким-то капитаном Копейкиным.
Во «Всемирной». Я неожиданно получил 25 тысяч, что-то около 3-х червонцев. Прохожу мимо Сологуба. Он спрашивает: «Не знаете ли, где достать денег, нужно 48 рублей на крышу». Я отдал ему все свои деньги. Он обещал к будущему вторнику возвратить.
Написал Анненкову письмо — чтобы не смел жениться на Мо- тылевой: жалко Леночку. Пойду скажу Житкову, чтобы не приходил: М. Б. больна, у нас стирка, уж какие там гости.
18 ноября 1923, воскресение. Сейчас обнаружилось, что на чердаке украли все белье, мое, детское, все, все. Остались мы к зиме голыми. — Очень огорчают меня рисунки Конашевича к «Муркиной книге».
