14 октября. Воскресение. «Ветер что-то удушлив не в меру»* — опять как три года назад. На лицах отчаяние. Осень предстоит тугая. Интеллигентному пролетарию зарез. По городу мечутся с рекомендательными письмами тучи ошалелых людей в поисках какой-нибудь работы. Встретил я Клюева, он с тоской говорит: «Хоть бы на ситничек заработать!» Никто его книг не печатает. Встретил Муйжеля, тот даже не жалуется, — остался от него один скелет, суровый и страшный. Кашляет, глаз перевязан тряпицей, дома куча детей. Что делать, не знает. Госиздат не платит, обанкротился. В книжных магазинах, кроме учебников, ничего никто не покупает. Страшно. У меня впереди — ужас. Ни костюма, ни хлеба, управление домовое жмет, всю неделю я бегал по учреждениям, доставая нужные бумаги, не достал. И теперь сижу полураздавленный. — А кругом анекдоты, более или менее дурацкие. — Что ты делаешь? Подъевреиваю трамвай (так как запрещено слово жид, нельзя сказать под жидаю).
Суббота 21 октября61. В этот понедельник сдуру пошел к Сологубу. Старик болен, простужен, лежал злой. У него был молодой поэт, только что из Тифлиса, Тамамшев — а потом 1923
Юрий Верховский. Сологуб говорил, что писатель только к ста годам научается писать. «До ста лет все только проба пера. Возьмите Толстого. «Война и мир» — сколько ошибок. «Анна Каренина» — уже лучше. А «Воскресение» совсем хорошо». Он сильно осунулся, одряхлел, гости, видимо, были ему в тягость. За чаем он очень насмешливо отнесся к стихам Ю. Верховского. Говорил, что они подражательны, и про стихотворение, в котором встречается слово «глубокий», сказал: «Это напоминает «вырыта заступом яма глубокая»*; хотя кроме этого слова ничего общего не было. Подали конфеты — «Омские». Хозяйка (сестра Чебота- ревской) рассказала, что у них в доме открылась кондитерская под названием «Омская», хотя в Омске хлеб ничем не знаменит. Сологуб вспомнил Омск: «Плоский город — кругом степь. Пыль из степи — год, два, сто лет, вечно — так мирно и успокоительно засыпает весь город. Я остановился там в «гостинице для приезжающих». Ночью мне нужно было укладываться. Электричества нет. Зову полового. Почему нет электричества? — Хозяин велел выключить. — Почему? — У нас всегда горит до часу. А теперь два. — Да мне нужно укладываться. — Хозяин не велел. — Дурень, а читал ты вывеску своей гостиницы? Там написано — не «гостиница для хозяина», а «гостиница для приезжающих». Я — приезжающий, значит, гостиница для меня». Аргумент подействовал, и Сологуб получил свет.
Верховский — нудный человек, говорит все банальные вещи. Он совсем раздавлен нуждою, работает для «Всемирной», но ему не платят, а в доме живет свояченица без места и т. д. О свояченице он говорит «мояченица». Кто-то произнес слово «теща», и Сологуб вспомнил свой недавний экспромт:
Теща, теща, Будь попроще: С Поликсенкою Не спорь теперь, А не то поддам тебе коленкою И за дверь.
Придрался к одной строчке стихотворений Тамамшева, где сказано: стройноногая, и долго пилил поэта: «Можно сказать о стане, о туловище стройный, а о руке или ноге этого сказать нельзя». Верховский напомнил ему Пушкина, напрасно! Он по- учительски, тягуче, уныло канителил, что нельзя ноги называть стройными: стройно то, что статично, — а ноги можно назвать быстрыми, легкими, но не стройными…
1923 Очень я пожалел, что пошел к старику; поджи
дая трамвая, простудился, слег и провалялся ровно неделю. Отныне кончено — никуда не хожу. Сижу дома и замаливаю грехи крымские.
24 окт., среда. В субботу был у меня Замятин. В воскресение я был у него. Он жалуется на изобилие женщин. Положение у него такое: он влюблен в Софью Владимировну Страхову, крымскую барышню, которая сейчас в Москве. Здесь у него другая Софья, с которой он около года в связи. В Нижнем жена, которая знает о Софии 1-й. Сейчас он написал ей о Софии II.
Я уговаривал его не писать, но он хочет разойтись с женой. И ужасает его только одно: что, если приедет из Екатеринослава Марпетри (Марья Петровна, с которой у него была «любовь» в августе в Коктебеле).
Клячко — хлопоты о «Муркиной книге». Мурка каждый день спрашивает: «Когда будет готова моя книга?» Она знает «Муху Цокотуху» наизусть и вместо:
Муху за руку берет И к окошечку ведет —
читает:
Муху за руку берет И к Кокошеньке ведет.
Заседание во «Всемирной» вчера — потом с Замятиным обедать к Клячке. Ничего не делаю — разучился.
