24 октября. В ужасном положении Сологуб. Встретил его во «Всемирной» внизу; надевает свою худую шубенку. Вышли на улицу. Он, оказывается, был у Розинера, какя ему советовал. Розинер наобещал ему с три короба, но ничего у него не купил. Сологуб подробно рассказал о своем разговоре с Розинером. И потом: «Он дал мне хорошую идею: переводить Шевченко. Я готов. Затем и ходил во «Всемирную» — к Тихонову. Тихонов обещает похлопотать, чтоб разрешили. Мистраля, которого я теперь перевожу, никто не покупает. Я перевел уже около 1000 стихов. Попробую Шевченка. Не издаст ли Розинер, спросите». Мне стало страшно жаль беспомощного, милого Федора Кузмича. Написал человек целый шкаф книг, известен и в Америке, и в Германии, а принужден переводить из куска хлеба Шевченку. «Щеголев дал мне издание «Кобзаря»—попробую. Не знаете ли, где достать львовское издание?»
Мурке сказали, что она заболеет, если будет 1923
есть так мало. Она сейчас же выпила стакан молока и спросила: «А теперь я не умру?»
Лида в ажиотаже: у них заседание…
Я попросил Тамару принести мне воды для лекарства. Она пошла и принесла. — Где вы взяли? — На пианино. — Но ведь на пианино кувшин с маленькими живыми рыбками. — Я не заметила.
Я, чтобы согреться, бегаю вокруг стола.
Мура: За ковом (кем) ты бегаешь?
28 окт., воскр. Был у меня вчера поэт Колбасьев. Он рассказывал, что Никитин в рассказе «Барка» изобразил, как красные мучили белых. Нечего было и думать, чтобы цензура пропустила. Тогда он переделал рассказ: изобразил, как белые мучили красных, — и заслужил похвалу от Воронского и прочих.
У Анны Ахматовой я познакомился с барышней Рыковой. Обыкновенная. Ахматова посвятила ей стихотворение: «Все разрушено» и т. д. Критик Осовский в «Известиях» пишет, что это стихотворение — революционное, т. к. посвящено жене комиссара Рыкова*. Ахматова хохотала очень.
30 октября (т. е. 17 октября, годовщина манифеста)*. Идет снег, впервые в этом году. А вчера была хорошая погода, солнце, и мы с Мурой гуляли на улице — возле садика, следя, как красиво, без ветра — с деревьев падают совершенно зеленые листья. Я пишу о Горьком — не сплю 2 ночи. Сегодня в издательстве «Петроград» я встретил Сологуба. Он жалок, пришел получить один червонец, ему обещали прислать завтра. Я взял его к Клячко. Клячко заказал ему детскую книжку и обещал завтра прислать 3 червонца. Старик просиял, благодарил. Клячко читал ему стихи Федорченко. Я сказал: вот хорошо, у вас будет Федорченко, будет Федор Сологуб… Сологуб сказал: все Федоры будут у вас. По дороге он своим отчетливым учительским голосом рассказал мне, что его свояченица Ольга Николаевна (сестра Чеботаревской) уезжает в отпуск и что ей выдали деньги со- взнаками — и что теперь как раз кстати эти три червонца.
Я Муре рассказывал о своем детстве. Она сказала:
А я где была?
И сама ответила:
Я была нигде.
И посмотрела на небо.
Мура поет:
И сейчас же щетки, щетки Затрещали, как три тетки.
1923 Иногда она говорит две тетки.
С Клячко Сологуб был очень точен: обещал сказку изготовить к 3-му декабря, понедельнику, к четырем часам.
Мура: Ой какая шоколадная дверя! — и ест дверь.
А когда красивая погода будет?
7 ноября. Годовщина революции. Кончил только что статью о Горьком*. Понесу к переписчице. Вчера устраивал в Госиздате «Детское утро». Читал свою «Муху» и «Чудо-дерево» — и, должно быть, имел бы успех, если бы на свою голову не позвал в качестве участников — музыкальных эксцентриков Каролини и фокусника Пастухова. Дети пришли в такое возбуждение от этих сенсаций, что слушали стихи вяло, еле-еле… Сейчас держу корректуру «Мур- киной книги». Часть рисунков Конашевича переведены уже на камень. Я водил вчера Мурку к Клячко — показать, как делается «Муркина книга». Мурку обступили сотрудники, и Конашевич стал просить ее, чтобы она открыла рот (ему нужно нарисовать, как ей в рот летит бутерброд, он нарисовал, но непохоже). Она вся раскраснелась от душевного волнения, но рта открыть не могла, оробела. Потом я спросил ее, отчего она не открыла рта:
Глупенькая была.
