Когда-то покойная Нордман-Северова, очень искренне, но по- институтски радевшая о благе человечества, написала очередной памфлет о раскрепощении прислуги. Там она горячо восставала против обычая устраивать в квартирах два хода: один — для прислуги — черный, а другой — для господ — парадный. «Что же делать, Н. Б.? — спросил я ее. — Как же устранить это зло?» — «Очень просто! — сказала она. — Нужно черный ход назвать парадным. Пусть прислуга знает, что она ходит по парадному, а господа — по черному!» Я тогда удивился такой вере в имя, в название, я говорил, прислуга ощутит в этой перестановке кличек лицемерие, насмешку — и еще пуще озлобится, но, оказывается, я был не прав: люди любят именно кличку, название и вполне довольствуются тем, если черный ход, по которому они обречены ходить, вы назовете парадным. Остаются по-прежнему: кошачий запах, самоварный чад, скорлупа, обмызганные склизкие, крутые ступени, но называется это парадным ходом, и людям довольно: мы ходим по парадному, а в Англии, во Франции — по черному! Взяли мелкобуржуаз- 1924 ную страну, с самыми закоренелыми собственниче
скими инстинктами и хотим в 3 года сделать ее пролетарской. Обюрократили все городское население, но не смей называть бюрократию — бюрократией. Это мне пришло в голову, когда я смотрел сегодня на соседа, владельца дачи — квадратного, седо-лысого чиновника, который с утра до ночи хозяйствует на возвращенной ему даче, починяет окна — гоняет из огорода кур — верноподданный слуга своей собственности! — и аппетитно кричит в один голос со своей супругой:
Не смейте ходить по нашему мосту (через реку). Это наш мост, и никому здесь ходить не разрешается.
Всю эту сложную фразу они оба, как по нотам, выкрикнули сразу. Особенно спелись они в тираде «наш мост и т. д.» Но называются они арендаторами. Весь их кирпичный дом сверху донизу набит жильцами. И какую цепную собаку они завели! И нарочно сделали цепь покороче — чтобы собака стала злою.
Суббота. 20 июля 19241. Вчера первый день — без туч. Жара. Маляр, красивший у Емельянихи крышу, изжарил себе ступни ног. Насилу с лестницы сошел. По земле шагал страдальчески. Каждый шаг причинял ему боль. Я лежал на солнце — часа три и пошел в курорт — к проф. Ацвасатурову — по поводу своей бессонницы. Он взялся за меня по-настоящему. В понедельник исследует давление крови. Оттуда на пляж — к Поляковым. Очень милый старик Федор Петрович, доктор по горловым и ушным. Говорили о психотерапии. Он рассказывал, что ему случалось принимать больных до 4-х час. ночи. Все в голове у него спутывалось, и он писал неверные рецепты. И потом мучился. Но больные приходили и говорили: «вот это помогло!»
Случалось ему, что больной жаловался: «лекарство не дает облегчения». Поляков брал тот же рецепт, писал его по-другому — и больной говорил: «новое лекарство куда лучше старого». Рассказывал о Бехтереве: приехал Бехтерев на консультацию с Федором Петровичем: у одной девицы на нервной почве возник зоб. Но по рассеянности он, еще не входя к больной, обрушился на ее мамашу, полагая, что его вызвали лечить именно мамашу. Та хотела рассказать ему о дочери, а он:
Какой теперь месяц?
Но доктор…
Тсс! Сколько месяцев в году?
Двенадцать, но…
Не возражайте. Сколько у вас детей? 1924
Трое. Но…
Всякий раз, когда маменька хотела сказать, что больнане она, а дочь, он делал нетерпеливый знаки прерывал ее новым вопросом.
Конухес мне, кстати, рассказал о Бехтереве анекдот получше. Ночь. Бехтерев устал. Принимает 50-го пациента. Ему хочется спать. Он прикладывает ему к груди трубку — и засыпает на миг. Потом просыпается и говорит:
У телефона академик Бехтерев! Я слушаю.
С дочками Полякова мы играли в палки. Вновь я возродился к куоккальской жизни — палка первый признак. Но босиком ходить, увы, не могу. Ревматизм или ишиас — черт его знает.
М. Б. вчера говорила, как угнетает ее чувство старости. За столом говорили, что у кого-то умерла бабушка; внучка без особых слез поехала на похороны. И я подумала: ведь и я бабушка.
Вообще наши встречи с М. Б. печальны. Все в прошлом. Ничего для будущего.
Не спал ночь — так истомил меня великолепный день. На пляже было так дивно. — Такой день бывает раз в тысячу лет. С сего дня хочу заниматься упорнее — развинтился. На минутку заснул, и мне приснилось, что проф. Смирнов отыскал в моем английском переводе кучу ошибок — и даже заглавие якобы я перевел неверно. — «Надо: медведица, а вы переводите: рифма». Я испытал во сне чувство ужаса. «Только не говорите Тихонову!»
