интересно. Он до сих пор интересуется сказками и готов читать их с утра до вечера. Но больше всего — море. В реке он ловит «щурят». Была у меня вчера Анненкова — посоветоваться, что ей делать с мужем. Юрий совсем испакостился. Он женился на Тине по подложным документам — и вследствие этого подлинные документы бывшей жены были сочтены подложными. Бедная исхудала, рвется за границу, но ей говорят: настоящая жена получила право на отъезд за границу, а вы кто такая?
Омоложенный Мгебров на самом деле помолодел.
18 авг. Погода по-прежнему святая. Только что был Собинов с Мишей Вербовым. Я провожал его в курорт. Боба занозил ногу. Опять все утро делал тихоновскую работу: правил Виктора Финка. Тихонов рассказывал, как ругают в разных журналах меня и «Современник»*, а у меня никакого интереса. Пишу о детях, не знаю, что выходит.
22 авг., пятница. Третьего дня, лежа нагишом в плюварии, я увидел зловещую тучу, наползающую на солнце, и крикнул:
— Через 5 минут кончится лето.
Так и случилось. Период изумительного, небывалого в Питере — безоблачного, безветренного, жаркого лета кончился. Пошли дожди, ветры, насморки, пальто, кашнэ. Третьего дня ко мне в комнату влетела трясогузка. Боба поймал ее — посадил в плетеную корзину. Мура требовала, чтобы птичку не пускали на волю, а устроили бы ей клетку. Предвидя, что она будет плакать, если мы, вопреки ее желанию, выпустим птицу, Боба придумал хитрость: он дал птицу Муре в руки, Мура не удержала ее — и птица улетела якобы по вине Муры. Это так ошеломило Муру, что в то время как другие дети кинулись к дереву вслед за птицей, Мура закоченела на месте — минуту, другую, пятую стояла без движения — даже жутко было смотреть. Я видел ее спину и по спине понимал, как ей трудно повернуться к нам. Вдруг Марья Николаевна засмеялась (чему-то другому). Мура закричала — и кинулась прочь. — Зачем вы надо мною смеялись? — сказала она мне потом.
Принимал ванну третьего дня, а в ванной у меня были: Коля, Сима Дрейден и Боба. Оба первые с портфелями. Колю вдруг словно прорвало — он одновременно пишет:
Стихи для детской книги о Петухе и цыплятах.
Стихи, тоже детские, заказанные ему Центросоюзом.
Роман авантюрный для «Радуги».
Переводит для Лившица английский роман.
Все стихи и свой роман он читал мне подряд од- 1924
но за другим — и мне понравилось все — своим напором, —но больше всего меня удивил и обрадовал роман. Чувствуется, что Коле труднее его не писать, чем писать — и что вообще писательство доставляет ему колоссальную радость.
Лида привезла из Одессы перевод начала «Джунглей». Сима прочитал мне первую часть своей работы «Сборник революционной сатиры»*.
Хорошо! Но слушать подряд то, что в течение нескольких месяцев сделали двое трудолюбивейших юношей — критиковать, исправлять — очень утомило меня. А весь следующий день (вчера) я работал над редактурой Хроники для 6-го номера «Современного Запада» — каторжная и никчемная работа, которая кажется еще более нелепой ввиду дурацкой придирчивости цензора Рузера — который выбросил статейки Ольденбурга, Сологуба и многих других.
Боба учит географию.
августа. Пришел вчера к Муре, издали меня увидала Эсфирь Абрамовна и сказала М. Б.: «ваш муж идет». Мура сказала: Да, наш муж идет (не желая острить.) Сегодня дети в том пансионе устраивают «представление». Мура тоже участвует. Взлезла на стул, сложила руки и быстро-быстро, очень невнятно, но певуче: «шалтай болтай сидел на стене»
Явился Боба: «Папа, у меня большая радость!» Что такое? — Мой щуренок съел и второго окунька. Помнишь, я думал, что ему плохо, это он объелся. — Отчего же радость? — Ну, это значит, что он хочет жить и будет жить.
Магарамовы дела плохи. Его доконали штрафами. «Современник» очень нуждается в деньгах. Тихонов сейчас переслал мне через Марью Ник. Снопкову письмо, чтобы я попросил у нее, у М. Н., 500 червонцев для «Современника».
августа. Принял бром, спал часа 4. Холодно. Боба, чтоб согреться, прыгает через стулья, поставленные в кружок, и говорит, обращаясь к щуке:
Вот, щука, три круга сделаю и пойду тебе воду менять.
Вчера он был болен: рвота, лег спать в 7 час. веч.
Ты знаешь что, щука, у меня все ноги замерзли (потому что вода холодная в реке).
августа. Один для меня отдых — беседа с Лидой. Лида даже страшна своим интеллектуальным напором. Чувствуется в ней
1924 стиснутая стальная пружина, которая только и
ждет, чтобы распрямиться. Она изучает теперь политграмоту — прочитала десятки книг по марксизму — все усвоила, перемолола, переварила, хочет еще и еще. Экономическая теория захватила ее, Лида стала увлекаться чтением газет, Англо-советская конференция — для нее событие личной жизни, она ненавидит Макдоналда, — словом, все черты мономании, к которой она очень склонна. Жизнь она ведет фантастическую: ни секунды зря, все распределено, с утра до ночи чтение, зубрежка, хождение в библиотеку и проч. Вспоминала Одессу. О моей маме говорит с умилением.
