Лицо у нее остекленелое, глаза мертвые. Мне показалось, что я ей в тягость. Я пошел к Шагинян. У Шагинян на столе коньяк, в гостях — Давид Выгодский. Он приехал от «Издательства писателей» просить Шагинян, чтобы она исключила из своего дневника, который печатается теперь в Ленинграде, все, что относится к Шкловскому и к его побегу*. Я показывал ей «Чукоккалу», которую она смотрела с жадностью, и тут только я заметил, какой у нее хороший, детский, наивный смех. Может быть, потому что она глуха, и ресурсы для смеха у нее ограничены, — она не может смеяться над тем, что ей рассказывают; поэтому запасы смеха, нами истраченные на другое, у нее сохранились. Как вообще жаль, что она глуха. Она была бы отличной писательницей, если бы слыхала человечью речь. Глухота играет с нею самые злые шутки. Она рассказывает, что недавно — месяц назад — ее соседи говорят ей: «Мы слыхали через стену, как вы жаловались на 1932
дороговизну продуктов. Позвольте угостить вас колбасой. Мы получаем такой большой паек, что нам всего не съесть». «Я заинтересовалась, кому это выдают такой роскошный паек, и оказалось, что это паек — писательский, получаемый всеми, кроме меня». Мариэтта Шагинян, несомненно, из-за своей глухоты отрезана от живых литературных кругов, где шепчут, она никаких слу-хов, никаких оттенков речи не понимает, и потому с нею очень трудно установить те отношения, которые устанавливаются шепотом.
Как-то в Доме Искусств она несла дрова и топор — к себе в комнату. Я пожалел ее и сказал: «Дайте мне, я помогу». Она, думая, что я хочу отнять у нее дрова, замахнулась на меня топором! Показала она мне письмо Сталина к ней (по поводу «Гидроцентрали»). Сталин хотел было написать предисловие к этой книге, но он очень занят, не может урвать нужного времени и просит ее указать ему, с кем он должен переговорить, чтобы «Гидроцентраль» пропустили без всяких искажений. Письмо милое, красными чернилами, очень дружественное. Также письмо Крупской о Торнтоне, — Крупская в 1894 году переоделась в рабочее платье — и ходила на эту фабрику и теперь интересуется ею. И вот характерно: Шагинян так и не рискнула побывать у Сталина, повидать его, хотя ей очень этого хочется, именно потому, что у нее нет слуха и ей неловко… Тут же ее муж, представитель Наркомпроса Армении, и ее дочь, и ее сестра — очень густая армянская семья — веселая, дружная, работящая, простодушная.
На следующий день я был у Корнелия Зелинского. Туда пришел Пастернак с новой женой Зинаидой Николаевной. Пришел и поднял температуру на 100°. При Пастернаке невозможны никакие пошлые разговоры, он весь напряженный, радостный, источающий свет. Читал свою поэму «Волны», которая, очевидно, ему самому очень нравится, читая, часто смеялся отдельным удачам, читал с бешеной энергией, как будто штурмом брал каждую строфу, и я испытал такую радость, слушая его, что боялся, как бы он не кончил. Хотелось слушать без конца — это уже не «поверх барьеров», а «сквозь стены». Неужели этот новый прилив творческой энергии дала ему эта миловидная женщина? Очевидно, это так, потому что он взглядывает на нее каждые 3—4 минуты и, взглянув, меняется в лице от любви и смеется ей дружески, как бы благодаря ее за то, что она существует. Во время прошлой нашей встречи он был как потерянный, а теперь твердый, внутренне спокойный. Он не знает, что его собрание сочинений в Ленинграде зарезано. Я сказал ему об этом (думая, что он знает), он за- 1932 грустил. Она спросила: почему? — он сказал: «Из-за
смерти Вяч. Полонского». Но она сказала: «И из-за книг». Он признался: да.
Сейчас происходит суд над Ионовым в ЦК. Ионов не признает двух ставленников Горького: Тихонова и Виноградова. Первого он считает лодырем, бездельником, второго прохвостом. «Тихонов числится в «Академии» редактором, но ни разу даже не явился на службу, приходит только за жалованием, а второй сдал Ионову для напечатания такие неряшливые рукописи, которые Ионов считает сплошной халтурой. Горький (председатель редколлегии «Academia») написал Ионову, что он не желает работать вместе с ним, требует, чтобы Ионов сию же минуту ушел, и т. д.». Каковы результаты суда — неизвестно.
Февр. 28. Вчера вечером никак не мог заснуть, встал, оделся и пошел к Сейфуллиной. Ей гораздо лучше, она уже сама гуляет по улицам, без сопровождения Правдухина. Глаза живее, и язык послушнее. Был у нее незадолго до меня Пильняк. До него дошли слухи, что паралич у нее случился под впечатлением статьи Волина, изобличавшей ее. Правдухин рассказывает, что он, если ему надо пойти в театр, отправляется к капельдинеру, сует ему пятерку и проходит — да не один, а вместе с Капой, сестрою Правдухи- на. Сейчас они были в театре и брали у одного студента бинокль и, возвращая, Правдухин всякий раз говорил студенту спасибо. Студент в конце концов сказал:
Что ты мне спасибо всякий раз говоришь? Скажи раз — и довольно!
Сам он глядел в бинокль, но жаловался, что мутно, ничего не видит.
А ты поверти вот это колесико! — посоветовал Правдухин.
В самом деле!
